Брошенная снежная королева дракона

Глава 19. Магия выходит из-под контроля

К вечеру холод во мне стал другим.

Не тем привычным, который уже успел стать частью этого тела — фоном, болезненной нормой, тонкой ледяной нитью под кожей. И не тем величественным холодом, что поднялся в зимнем саду и послушно встал щитом, когда мне понадобилось выжить.

Теперь это было что-то третье.

Слишком живое.

Слишком близкое к грани.

Словно после покушения лед, однажды признав меня, решил, что дальше спрашивать разрешения уже не обязательно.

Снаружи я держалась.

Вернулась в покои без суеты, позволила лекарю убедиться, что на мне нет ран, выслушала короткий доклад Морвейн о первых допросах в зимнем саду, спокойно распорядилась насчет охраны Илины, замены стеклянных створок и допусков в служебные арки. Я даже села за ужин и заставила себя съесть несколько ложек горячего бульона, чтобы не свалиться позже не от магии, а от банальной телесной слабости.

Но все это время внутри меня медленно нарастало напряжение.

Сначала едва заметно.

Потом ощутимее.

Как если бы под ребрами, там, где жил сердечный узел, начинал вращаться ледяной механизм. Неровно. С рывками. И с каждым оборотом все сильнее.

Я знала этот ритм.

Не по опыту своей прошлой жизни, конечно.

По чужой памяти.

По лекарским записям.

По отголоскам того, как бывшая снежная королева раз за разом теряла равновесие между собой и тем, что жило в ней как сила рода.

Только теперь было хуже.

Потому что тогда магию давили.

А сейчас она просыпалась.

И я не была уверена, что смогу удержать ее так же красиво, как в зимнем саду.

К тому моменту, когда в покоях остались только я, Морвейн и дракон, зеркало у камина уже второй раз за вечер покрылось инеем без всякой видимой причины. Белые узоры ползли по краям стекла, а потом исчезали сами собой. Свечи то ярко вспыхивали, то вдруг начинали гореть ниже, будто воздух в комнате менял плотность.

Лекарь, стоявший у столика с настойками, смотрел на меня так, как смотрят на опасную трещину в плотине: с профессиональным вниманием и очень человеческим нежеланием оказаться рядом, когда все рванет.

— Пульс слишком быстрый, — сказал он, убирая пальцы с моего запястья. — И холод идет не наружу, а кругом.

Если это продолжится, будет выброс.

— Очень ценное наблюдение, — ответила я. — Можно как-то остановить это без предложения “лежать тихо и не чувствовать ничего”?

— Можно ослабить.

Не остановить.

— Чем?

Он покосился на дракона.

Потом на Морвейн.

Потом все же ответил:

— Есть старый способ.

Линию выводят через внешний контур.

Через лед.

Но нужен закрытый простор и тот, кто удержит вас в границах, если отклик станет рвать дальше.

— Нет, — сказал дракон сразу.

Я даже не повернула головы.

— Что именно нет?

— Ты никуда не пойдешь сегодня.

После сада, после покушения, после выброса — нет.

— Очаровательно. Но я спрашивала лекаря, не тебя.

— Я и есть ответ.

Я медленно перевела на него взгляд.

— Как удобно.

Снова.

Морвейн тихо произнесла:

— Спорить можно позже.

Сейчас вопрос в том, сколько у нас времени.

Лекарь будто обрадовался, что кто-то еще умеет говорить о сути.

— Час. Может, меньше, — сказал он. — Уже началось.

Если выброс случится здесь, покои не удержат.

Зеркала лопнут, стены возьмут отклик на себя, а корона может либо закрутить контур обратно слишком резко, либо сорвать часть памяти.

Нет.

Только не память снова.

У меня внутри все похолодело еще сильнее — почти до ясности.

— Значит, нужен внешний контур, — сказала я.

— Да, — кивнул лекарь. — Лучше всего — ледяной двор или северная открытая галерея.

Но не сад. Там слишком много стекла и слишком мало настоящего камня.

— Никаких дворов, — сказал дракон. — Снаружи тебя сейчас слишком легко достать.

— Тогда галерея, — отрезала я.

Он повернулся ко мне резко.

— Ты вообще слышишь, что происходит? Тебя только что пытались убить при людях.

— Именно поэтому я не собираюсь дожидаться, пока меня добьет собственная магия в спальне.

— Ты не контролируешь ее.

— Значит, буду учиться.

— Сейчас? Вот так?

— А у меня есть другой удобный век для этого?

Между нами в воздухе уже почти звенело. И это было плохо. Любая сильная эмоция только сильнее дергала ледяной узел под ребрами.

Я закрыла глаза на секунду.

Сделала вдох.

Выдох.

Бесполезно.

Холод внутри отозвался острой болью в груди.

Резкой.

Такой, что перед глазами на миг потемнело.

Я схватилась за край стола.

— Ваше величество, — быстро сказал лекарь. — Уже идет.

Свечи погасли сразу все.

Комната осталась в бледном синем свете от инея, который внезапно пошел по стенам.

Не сверху вниз.

Изнутри наружу.

Как если бы сам камень начал замерзать по моему пульсу.

Морвейн отступила на шаг.

Лекарь — на два.

Дракон оказался рядом прежде, чем я успела решить, хочу ли его близости сейчас.

— На меня смотри, — сказал он.

— Не приказывай.

— Тогда послушай.

Галерея.

Сейчас.

Я подняла голову.

На этот раз в его лице не было ни раздражения, ни власти.

Только предельная сосредоточенность человека, который слишком ясно понимает: спор уже закончился. Осталась работа на выживание.

Хорошо.

Очень хорошо.

Вот таким он мне сейчас и был нужен.

— Морвейн, расчистить северную открытую галерею, — сказал он быстро. — Никого не пускать.

Торвальда туда.

И двух людей с внешнего кольца — тех, кто не впадает в панику от льда.

— Уже, — ответила она и исчезла почти мгновенно.

Лекарь сунул мне в ладонь маленький флакон.

— Не пить.

Только если начнете терять сознание.

Иначе не успеете вывести контур.

Я кивнула, уже почти не чувствуя пальцев.

Мы вышли из покоев быстро. Я шла сама, но с каждым шагом это становилось все труднее. Холод во мне теперь не просто вращался. Он искал выход. Я чувствовала это по тому, как инеем покрывались металлические ручки дверей, мимо которых мы проходили, как на полу за мной оставался тонкий белый след, как слуги при виде меня застывали с тем первобытным выражением лица, которое невозможно спутать ни с уважением, ни с жалостью.

Они видели не королеву.

Они видели надвигающуюся бурю.

Северная открытая галерея находилась на уровне между жилыми крыльями и старыми башнями — длинный каменный проход под высокими арками, с одной стороны открытый в снег и ночь. Отсюда виднелись ледяные уступы, мосты, дальние огни караулов и черное небо, в котором снег кружил так густо, будто сам мир рассыпался на белые хлопья.

Когда мы вошли, Торвальд уже был там.

Двое стражников — тоже.

Морвейн убирала последних слуг с прохода.

Хорошо.

Очень хорошо.

Я сделала еще шаг — и лед рванулся наружу.

Не из рук.

Из дыхания.

Белое облако вырвалось изо рта, ударило о ближайшую арку, и та мгновенно покрылась толстым слоем инея. Под ногами пошел треск. Камень схватывало льдом так быстро, что один из стражников невольно выругался и отступил.

— Назад, — сказал дракон. — Все дальше.

Они подчинились сразу.

Я осталась в центре галереи, одна между камнем, снегом и собственной силой, которая теперь уже не спрашивала, готова ли я.

Боль прошла по груди второй волной.

Сильнее.

Глубже.

Я согнулась.

На секунду.

Почти падая.

Он оказался рядом и удержал меня за плечи.

— Дыши.

— Ты всегда так говоришь, будто это самая простая часть мира, — прошипела я.

— А ты всегда выбираешь самый трудный способ остаться в живых.

Я почти рассмеялась.

Почти.

Потому что в следующий миг лед взорвался у моих ног белыми шипами.

Они пошли кругом — быстрым, острым кольцом, вырастая из пола вверх, как зубы хищника. Один из шипов едва не полоснул его по руке; он успел отдернуть ладонь.

— Не держи меня, — сказала я сквозь зубы. — Контур бьет по тому, что рядом.

Он отпустил сразу.

Но не отошел.

Конечно же.

Я выпрямилась с усилием.

Снег снаружи вдруг закружился в обратную сторону — не вниз, а к аркам, к галерее, ко мне. Белые нити метели втягивались в пространство вокруг, будто воздух решил стать моим союзником или палачом — пока еще неясно.

— Что я должна делать? — спросила я в пустоту.

Не у него.

Не у лекаря.

У льда.

Ответ пришел не словами.

Снежные духи.

Не так явно, как в нише.

Но я почувствовала их присутствие: три холодных, древних отклика где-то на грани зрения. Как если бы за открытыми арками, в самой метели, стояли женщины из белого тумана и ждали, смогу ли я удержать себя внутри силы, а не позволю ей разорвать меня на части.

Хорошо.

Я подняла руку.

Лед отозвался мгновенно.

Слишком мгновенно.

Белая дуга сорвалась от пола к арке, перекрывая половину прохода и с силой ударяя в камень. Галерея дрогнула. Торвальд выругался уже вслух. Один из стражников бросился к колонне, спасаясь от осыпавшейся ледяной крошки.

— Слишком резко! — крикнул лекарь от входа. — Не толкайте, ведите!

Очень легко сказать.

— Покажи, как надо! — огрызнулась я.

Он благоразумно не ответил.

Я стояла в центре ледяного круга, который уже вырос вокруг меня из полуторафутовых шипов, и чувствовала: если сейчас дать страху победить, сила уйдет в хаос. Если попытаться задавить ее — тоже. Нужна была не борьба, а какая-то иная форма удержания.

Не приказ.

Не запрет.

Не паника.

Принятие, сказала Астрид.

Позволить льду пройти через волю.

Звучало красиво.

На практике хотелось выть.

Я закрыла глаза.

Пусть на секунду.

Пусть опасно.

Под ребрами — узел.

Корона — как замок.

Холод — как поток.

И где-то глубже — кровь.

Проверь кровь.

Сердце.

Я медленно вдохнула.

Представила не щит.

Не удар.

Не защиту.

Реку.

Белую, ледяную, быструю.

Но с руслом.

Сила рванулась снова — и на этот раз я не оттолкнула ее.

Направила.

Ледяные шипы вокруг меня не выросли выше.

Наоборот — начали плавно склоняться вниз, превращаясь из копий в дуги. Метель у арок не ударила внутрь, а закрутилась по кругу, образуя широкое кольцо, которое вращалось вокруг галереи, не задевая людей у входа.

Боль в груди стала иной.

Все еще сильной, но уже осмысленной.

Как если бы узел под ребрами не рвали, а развязывали — медленно, с болью, но в нужную сторону.

— Да, — услышала я чей-то голос.

Астрид?

Нет.

Не она.

Одна из тех старых женщин из снежной памяти.

Или сам лед.

— Не рви. Веди.

Я открыла глаза.

Весь мир был бело-синим.

Арки, снег, камень, лица людей у входа — все будто виделось сквозь слой прозрачного льда. Но теперь я различала каждую линию. Каждый узор на камне. Каждый ток холода в воздухе. И главное — нити.

Тонкие нити отклика, бегущие от меня к стенам дворца.

К короне.

К северным башням.

К сердцу дома.

И одна — совсем иная.

Тянущаяся куда-то вдаль.

Тонкая.

Болезненная.

Живая.

Лиора.

Я ахнула.

Нить дрогнула.

Ледяное кольцо вокруг галереи качнулось.

— Не туда! — резко сказал дракон.

Голос ударил как нож.

Возвращая.

Я стиснула зубы.

Да. Не туда.

Сейчас — не за ней.

Сейчас — удержать себя.

И тут сила сорвалась снова.

Но уже не в стены.

На него.

Точнее — к нему.

Будто сам холод вспомнил, кто стоит рядом как второй полюс, и метнулся по старой привычке туда, где есть жар, способный уравновесить выброс.

Он понял это раньше меня.

Шагнул в круг.

Прямо ко мне.

— Что ты делаешь?! — крикнул лекарь.

— Держу контур, — ответил он.

— Ты сгоришь или замерзнешь!

— Поздно об этом спорить.

Я едва успела выдохнуть:

— Не смей…

Но он уже оказался вплотную.

Не обнял.

Не схватил.

Просто положил обе ладони мне на плечи.

И мир раскололся пополам.

Жар и лед столкнулись с такой силой, что у меня на миг выбило все мысли. Воздух в галерее зашипел. Снег за арками вспыхнул вихрем. Ледяное кольцо взмыло выше, а потом резко пошло вниз, втягиваясь обратно к полу.

Он был горячий.

Слишком.

Почти болезненно живой на фоне того холода, в который я уже почти превратилась.

А я — наоборот.

Так ледяна, что любой другой человек, наверное, уже отдернул бы руки инстинктом.

Но он не отдернул.

Стоял напротив, зубы сжаты, взгляд впился в мое лицо, как будто в эту секунду был готов держать не только мой контур, но и весь чертов север, лишь бы я не рассыпалась прямо у него на глазах.

— Смотри на меня, — сказал он хрипло.

На этот раз я послушалась.

Потому что если бы отвела взгляд — увидела бы нить Лиоры снова.

И ушла бы за ней.

Прямо сейчас.

До конца.

Не вернувшись.

А это было бы ошибкой.

Страшной.

Сладкой.

Непростительной.

Я смотрела только на него.

На темные глаза.

На царапину у скулы, оставшуюся после сада.

На напряжение челюсти.

На ту страшную, упрямую сосредоточенность, с которой он держал меня, будто в этом и был весь смысл его жизни — слишком поздно, как всегда, но все-таки держать.

И лед послушался.

Пошел вниз.

В пол.

В камень.

В арки.

Корона вспыхнула болью последний раз — и вдруг стало легче дышать.

Не хорошо.

Не спокойно.

Но возможно.

Я почувствовала, как дрожат мои колени.

Как тяжелым становится тело.

Как после бури приходит пустота.

— Хватит, — сказал лекарь. — Достаточно.

Он убрал руки медленно.

Очень медленно.

И только когда жар ушел, я поняла, насколько сильно вцепилась пальцами в его рукава.

Я отпустила сразу.

Слишком резко.

Будто обожглась.

Ледяной круг вокруг галереи рассыпался серебряной пылью.

Снег снаружи снова пошел нормально, сверху вниз.

Шипы на полу растаяли, оставив только тонкие белые линии на камне.

Тишина, наступившая после этого, была почти оглушительной.

Потом Торвальд выдохнул:

— Ну, коридор мы все-таки сохранили.

Морвейн впервые за долгое время позволила себе нечто вроде очень короткой усталой улыбки.

Лекарь подошел ближе, осмотрел меня, потом дракона, покачал головой и сказал:

— Безумцы.

— Это звучит не как диагноз, а как усталый опыт, — пробормотала я.

— Это и то и другое, ваше величество.

Я стояла еще секунду.

Потом шагнула назад — и поняла, что ноги дрожат уже вполне по-человечески.

Дракон заметил.

Конечно.

— Сядь.

— Нет.

— Это не просьба.

— А я не в том настроении, чтобы ценить возвращение твоих привычек.

Но Морвейн уже подтащила к ближайшей колонне узкую скамью, и я все-таки села. Не потому, что они победили. Потому что если сейчас упаду, это будет слишком глупо даже для меня.

Лекарь дал мне тот самый флакон.

На этот раз я выпила.

Горько.

Холодно.

Смола и мята.

Сразу стало чуть легче.

Неудивительно. Когда тебя только что едва не разорвало собственной магией, даже горькая жижа начинает казаться цивилизационным достижением.

Я подняла голову.

Все еще было бело-синим по краям.

Но уже яснее.

— Что произошло? — спросила я.

Лекарь открыл рот.

Но ответил не он.

Дракон.

— Ты провела внешний контур, — сказал он. — Не идеально.

Но вместо выброса вывела силу в камень.

А потом… — Он замолчал на мгновение. — Потом лед потянулся через старую связку.

— Через тебя.

— Да.

Я прикрыла глаза на секунду.

Старая связка.

Вот как он это назвал.

Очень сухо.

Очень по-мужски.

Почти безупречно для человека, который не хочет произносить слова вроде “узел”, “близость” или “то, что осталось между нами в магии даже после всего”.

— И что это значит? — спросила я.

Лекарь ответил теперь уже сам:

— Значит, печать не только разделила вас тогда.

Она и связала. Через корону, через подтверждение супруга и через общий контур трона.

Я подозревал это, но не видел так явно.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, если я не хочу умереть от магии, мне теперь еще и этот человек нужен как противовес?

— Временно, — сказал лекарь.

— Ненавижу это слово, — пробормотала я.

Морвейн стояла неподалеку, глядя в снег за арками.

— Сегодня они вас не добили, — сказала тихо.

— Нет, — ответила я.

— Но теперь знают, что сила пошла наружу.

— Да.

Она повернулась.

— Значит, следующий удар будет не просто на убийство.

Он будет на разрыв.

Либо между вами и дворцом, либо между вами и… — она коротко посмотрела на дракона, — старой связкой.

Очень верно.

Я встала медленно.

На этот раз получилось.

— Тогда придется опередить их, — сказала.

— Как? — спросил он.

Я посмотрела на белые линии, оставшиеся на полу галереи после моего выброса.

На снег.

На ночь.

На собственные дрожащие пальцы.

— Завтра мне нужен архив по родовой линии снежных королев.

Старые ритуалы. Все упоминания о духах. Все, что касается выбора дома, кровных якорей и смыкания контура.

Если они хотят использовать магию против меня, я должна знать о своей магии больше, чем их убийцы.

Он кивнул.

— Будет.

— И еще, — добавила я. — Мне нужен человек, который умеет читать старые ледяные руны без придворных украшательств.

— Астрид, — сказала Морвейн.

— Да, — ответила я. — И на этот раз она не уйдет, пока не скажет больше.

Мы двинулись обратно к покоям уже медленнее.

Торвальд впереди, проверяя проход.

Морвейн — сбоку.

Дракон рядом, но не вплотную.

Хорошо.

Так и надо.

Потому что после того, что случилось в галерее, внутри меня осталось слишком много.

Слишком острого.

Слишком телесного.

Я не хотела думать о том, как именно его жар удержал мой лед.

Не хотела вспоминать, как смотрела только на него, чтобы не уйти в нить Лиоры.

Не хотела признавать, что без него сегодня все могло кончиться иначе.

Это было бы опасно.

А у меня и без того уже хватало опасностей.

Когда мы почти дошли до моих дверей, зеркало в нише коридора внезапно покрылось инеем — не в покоях, прямо здесь, у всех на глазах.

Мы остановились.

Белые линии быстро сложились в слова:

Не жди архива. Ищи часовню первой короны.

Я прочитала вслух.

Медленно.

Торвальд перекрестился своим северным жестом.

Лекаря рядом уже не было, и слава богу — а то бедняга, кажется, и так превысил дневную норму чудес.

Морвейн смотрела на стекло очень внимательно.

Дракон — слишком спокойно.

— Ты знаешь, что это? — спросила я.

Он молчал долю секунды.

Потом сказал:

— Старое святилище под первым северным залом.

Считалось запечатанным со времен основания линии.

Я повернулась к нему.

— И ты молчал об этом?

— Потому что это почти легенда.

— В этом доме, — сказала я устало, — все, что вы называете легендой, потом пытается либо убить меня, либо помочь.

Он не спорил.

Умница.

Я коснулась пальцами холодного стекла.

Слова уже таяли.

Часовня первой короны.

Очень хорошо.

Значит, следующий шаг — не архив.

Сначала место, где дом впервые выбрал королеву.

А это уже больше, чем просто политика или поиск пропавшего ребенка.

Это путь в самую сердцевину линии.

И, похоже, назад оттуда действительно уже не будет.