Брошенная снежная королева дракона

Глава 30. Ревность, которая убивает

До западного крыла мы добежали быстрее, чем успела оформиться первая мысль.

И именно это, пожалуй, спасло Силью.

Потому что если бы у меня было хоть на минуту больше времени на раздумья, я бы, возможно, начала действовать как королева: через приказы, стражу, правильные коридоры, оцепление, проверку дыма, контроль проходов. А не как женщина, которая слишком ясно понимает: сейчас умирает не просто служанка. Сейчас умирает рот, который мог бы назвать руки, несшие белье, ключи и, возможно, ребенка.

Западное крыло встретило нас не пламенем — дымом.

Густым.

Серым.

Злым.

Огонь здесь всегда выглядел особенно мерзко, будто сам дворец пытался давиться им и не мог. В коридорах уже метались слуги с ведрами, стража оттесняла случайных людей подальше, кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то слишком громко отдавал бесполезные распоряжения. Из верхней бельевой кладовой валил дым, под потолком уже лизали камень рыжие вспышки, но основная беда была не в разгоревшемся пожаре.

Основная беда была в том, что он начался слишком вовремя.

Силья.

Запертая внутри.

После сундука.

После разговора с Эйлерой.

После того как я только что произнесла ее имя вслух.

Слишком чисто.

Слишком понятно.

— Где ключ? — спросила я у первого попавшегося стражника.

Он закашлялся, едва узнав меня сквозь дым.

— У старшей по крылу был, ваше величество, но дверь изнутри будто заклинило. Мы ломаем…

— Медленно, — отрезала я.

Я уже шла вперед.

Дракон схватил меня за локоть.

Резко.

Слишком резко для того, чтобы сейчас терпеть.

— Нет.

Я вырвала руку.

— Убери.

— Там может быть второй очаг.

Магический.

Или ловушка на входе.

— Прекрасно.

Значит, она точно внутри не случайно.

— Я войду первым.

— Нет, — сказала я почти в лицо. — Потому что если там Силья еще жива, она заговорит быстрее, увидев меня, а не короля с яростью на лице.

— А если там убийца?

— Тогда у нас наконец будет не только дым, но и тело для допроса.

Он смотрел так, будто уже почти перешел ту грань, где перестают спорить и начинают просто тащить женщину прочь силой.

Очень плохой момент.

Очень неподходящий.

Потому что в этом дыму, в этой гонке, среди криков и горящего белья вдруг поднялось нечто другое — старое, грязное, почти осязаемое.

Не только страх за меня.

Не только злость на врага.

Ревность.

Снова.

Но теперь другая.

Не к Каэлу как мужчине, даже не к дороге наружу, которую тот нес. Хуже. Это была ревность к моему праву самой выбирать, в какие двери входить, кого спасать и ради кого рисковать жизнью. Ревность мужчины, привыкшего быть тем, кто закрывает телом опасность, и сейчас вынужденного смотреть, как я снова иду туда сама.

Очень мужская.

Очень яростная.

Очень не вовремя.

— Не смотри на меня так, — сказала я тихо.

— Как?

— Как будто если ты сейчас не удержишь меня, я уже не твоя часть происходящего.

Что-то дрогнуло у него в лице.

Попала.

Снова.

Но ответить он не успел.

Потому что из кладовой донесся звук.

Не крик.

Глухой удар.

Как будто кто-то внутри упал в шкаф или дверь.

Живой.

Пока живой.

И после этого спор закончился.

Я рванулась вперед.

Он — тоже.

Вместе.

Торвальд уже стоял у двери с двумя людьми и ломом, от которого в обычный день любая дверь в служебном крыле умерла бы без гордости. Но сейчас косяк и правда был странный: не просто заклинило. По темному дереву ползли тонкие рыжие нити, почти как жилы в живом мясе. Магический подпал.

Не бытовой пожар.

Запечатка на выгорание.

— Отходите, — сказал дракон.

Торвальд даже не спорил.

Только резко шагнул назад, прикрывая остальных.

Он поднял руку, и темное золотистое пламя пошло по косяку не как огонь на огонь, а как встречная волна. Не для того, чтобы поджечь сильнее — чтобы выжечь именно чужую магию, вбитую в дерево как яд.

Рыжие нити зашипели.

Скрутились.

Пошли трещинами.

Я в этот момент приложила ладонь к двери.

Лед под кожей отозвался мгновенно.

Быстро.

Слишком охотно.

Хорошо.

Значит, не я одна здесь злая.

— Только не ломай все сразу, — процедил он, не глядя на меня.

— А ты не командуй там, где уже почти горит моя нитка.

— Твоя?

— Да, моя, — бросила я. — Потому что это я назвала ее следующей.

На секунду мне показалось, что он сейчас снова сорвется не туда — в спор, в хватку, в личное.

Но он только злее выжег последний рыжий шов на косяке.

Дверь рухнула внутрь.

Густой дым ударил в лицо.

Жар — тоже.

Кладовая была больше, чем казалась снаружи. Высокие полки с бельем, рулонами ткани, корзинами и деревянными ящиками. Горели в основном дальние стеллажи. Пламя шло не по полу, а странно — сверху вниз, будто кто-то изначально поджег ткань на верхних полках, чтобы перекрыть обзор и выход.

Очень профессионально.

Очень целенаправленно.

У ближней стены, почти у окна, лежала Силья.

Связанная.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы не выбралась сама.

Рот не заткнут — значит, рассчитывали на дым, а не на тишину.

— Жива! — крикнула я.

И пошла к ней.

Дракон выругался так, что если бы слова умели гореть, половина кладовой сгорела бы уже от него.

Но пошел слева, сбивая с балки падающий кусок горящей ткани прежде, чем тот успел рухнуть мне на плечи.

Я опустилась на колени рядом с Сильей.

Глаза полузакрыты.

Лицо серое.

Дышит тяжело.

На виске — синяк.

Запястья перетянуты бельевой лентой.

Очень символично.

Слишком.

— Силья, — сказала я резко. — Слышишь меня?

Веки дрогнули.

Хорошо.

Я быстро разрезала ленты ножом.

Она закашлялась, пытаясь открыть глаза шире.

— Ваше… величество… — выдохнула почти беззвучно.

— Потом. Вставай.

— Не могу…

Дракон оказался уже рядом.

Слишком близко.

Слишком быстро.

Но на этот раз я была благодарна.

Потому что время на благодарность, кажется, уже закончилось.

Он подхватил Силью под плечи с такой осторожной силой, что в другой ситуации это почти тронуло бы. Сейчас — просто было нужно.

— На выход, — сказал он.

И тут из глубины кладовой послышался еще один звук.

Шорох.

Не падающая ткань.

Не балка.

Шаг.

Очень тихий.

Почти неслышимый за треском огня.

Но я услышала.

И не только я.

Он мгновенно повернул голову.

Я тоже.

В дальнем углу, за дымом, между шкафами мелькнула фигура в темном.

Не стражник.

Не слуга с ведром.

Кто-то, кто был здесь не чтобы спасать.

— Стой! — рявкнул дракон.

Фигура метнулась к боковой дверце в стене.

Служебный вывод в внутреннюю прачечную.

Черт.

Я вскочила.

Даже не подумав.

Силью уже перехватил Торвальд, который вбежал на шум следом за нами.

А я рванулась за темным силуэтом сквозь дым.

— Нет! — услышала за спиной голос дракона.

И, разумеется, не остановилась.

Дверца распахнулась впереди, фигура выскользнула в узкий каменный проход.

Я успела заметить только одну вещь:

на запястье блеснула тонкая серебряная цепочка с маленьким ключом.

Ключ.

Не оружие.

Не амулет.

Ключ.

Я почти догнала уже у поворота, когда дым ударил сильнее и кашель разорвал горло.

Фигура обернулась на миг — и я увидела лицо.

Не Ревна.

Не мужчина.

Не Силья.

Старшая прачка западного крыла.

Та самая, что всегда стояла слишком прямо для простой службы и никогда не смотрела в глаза дольше положенного.

Черт.

Она увидела, что я ее узнала.

И в этот момент сделала нечто неожиданное.

Не побежала дальше.

Резко швырнула в меня что-то маленькое, стеклянное.

Я отшатнулась.

Флакон ударился о стену и лопнул.

В воздух пошел белесый дымок — не огонь, не яд, а резко холодящий порошок.

Тот самый тип смесей для гашения откликов.

Лед под кожей взвился мгновенно.

Плохо.

Очень плохо.

Я почувствовала, как контур под ребрами рванулся наружу, отвечая на чужое гашение не успокоением, а злой защитой. По стене пошел иней. Камень под ногами захрустел.

И тогда он меня догнал.

Слишком быстро.

Слишком вовремя.

Как всегда тогда, когда я уже почти собираюсь проклясть все, включая собственную храбрость.

Дракон схватил меня поперек груди и резко дернул назад, разворачивая спиной к себе, закрывая от порошка, дыма и второго броска, которого я даже не успела бы увидеть.

Жар его тела ударил в лед во мне.

Контур дернулся.

Но не сорвался.

Фигура прачки метнулась дальше и исчезла за поворотом.

— Пусти! — выдохнула я, пытаясь вырваться.

— Нет.

— Она ушла!

— Ты сейчас тоже почти ушла, — прорычал он в самое ухо. — В срыв, в дым, в этот проклятый порошок — выбирай что хочешь!

Я все еще билась в его руках.

Скорее по инерции, чем всерьез.

Потому что тело уже чувствовало: если он разожмет сейчас, я рвану дальше не только за женщиной.

За собственным яростным льдом.

А это закончится плохо.

Очень плохо.

— Она знает, что я ее видела, — сказала я сквозь зубы.

— Отлично.

Значит, начнет ошибаться быстрее.

Он все еще держал меня.

Слишком крепко.

Слишком близко.

И я вдруг слишком ясно поняла, как это выглядит со стороны.

Дым.

Узкий проход.

Пожар за спиной.

Его руки на мне.

Моя ярость.

И та ревность, что жила в нем весь день и теперь смешалась с чистым, почти животным страхом потерять меня еще в одном коридоре.

Опасное сочетание.

Очень.

Я перестала вырываться.

Медленно.

Намеренно.

— Отпусти, — сказала тише.

На этот раз он послушался.

Но не сразу.

И не далеко отошел.

Мы стояли лицом друг к другу в узком пыльном проходе, между дымом и бегством, и это было хуже любой спальни.

Потому что здесь не оставалось даже красивой мебели, за которой можно прятать то, что уже слишком видно.

— Ты всегда так бежишь за тем, что пытается тебя убить? — спросил он хрипло.

— Только когда это еще и знает, где прятали мою дочь.

— Это не делает тебя неуязвимой.

— А тебя не делает богом то, что ты дважды успел меня удержать.

Он посмотрел так, что на секунду показалось — еще шаг, и между нами рванет уже не лед.

Что-то хуже.

— Я и не хочу быть богом, — сказал он очень тихо. — Я хочу, чтобы ты перестала исчезать у меня из рук в каждом проклятом коридоре этого дома.

Вот.

Прямо.

Грязно.

Слишком живо.

И мне бы сейчас отступить.

Ударить словом.

Разорвать момент.

Сделать хоть что-то умное.

Но я только смотрела.

Потому что поздно.

Слишком поздно для многих умных вещей.

За нашей спиной кашлянула Силья.

Торвальд звал кого-то за ведрами.

Огонь в кладовой уже почти взяли.

Мир напомнил о себе.

Как всегда невовремя.

Как всегда спасительно.

Я сделала шаг назад.

— Она была из прачечной.

С цепочкой и маленьким ключом на руке.

Не Ревна. Не главная.

Но знает достаточно.

Он кивнул сразу.

Собрался.

Вернулся в действие.

И это, пожалуй, тоже было одной из причин, почему с ним так трудно и так опасно: он умеет выходить из края быстрее, чем большинство людей вообще успевают туда дойти.

— Найдем, — сказал он.

— Да.

И быстро.

Пока Ревна не решила зачистить уже все бельевое крыло.

Мы вернулись к кладовой.

Силью уже вывели в коридор. Она сидела у стены, задыхаясь, но живая. На лице — сажа, в волосах — пепельная пыль, глаза слезятся. И все равно смотрит не растерянно.

Понимает.

Очень хорошо понимает, что только что ее не спасли случайно — ее вырвали из уже почти закрытой пасти.

Я присела рядом.

— Имя, — сказала сразу.

— Той, что была внутри.

Силья кашлянула.

С трудом сглотнула.

— Марта… — выдохнула. — Старшая по белью на верхнем уровне.

Но… она не сама…

Она всегда только передавала…

Через Ревну…

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Вот и первая живая нитка.

— Где Ревна? — спросила я.

Силья покачала головой.

Слабо.

Почти бессильно.

— Не знаю…

Но после вашего разговора с леди… — она закашлялась снова, — после разговора… Эйлера велела мне молчать и ждать.

А потом Марта пришла…

Сказала, что меня переводят вниз…

Дала платок…

Пахло мятой…

Конечно.

Мята.

Все дороги у этих женщин пахли одинаково.

Чисто.

Спокойно.

Почти заботливо.

Пока тебя не начинают выносить в бельевой корзине.

— Ты знала про ребенка? — спросила я.

Силья замерла.

Не телом.

Взглядом.

Потом очень медленно, почти незаметно, кивнула.

У меня внутри все стало белым.

Почти как в тот миг, когда лед поднимался щитом.

— Насколько?

— Не все… — прошептала она. — Только что была “маленькая ценная ноша”…

Что ее нельзя держать рядом с севером…

Что ткани и молчание — самые безопасные руки…

Я встала.

Очень медленно.

Чтобы не убить никого прямо сейчас.

Дракон смотрел на Силью, и в его лице уже почти не осталось человека.

Только воля, за которой кипела такая ярость, что даже я чувствовала ее как жар.

И вот здесь снова сошлись в одной точке все самые плохие вещи этого дня:

моя ярость,

его ярость,

Силья как живая улика,

Марта как ускользнувшая нитка,

Ревна как центр старой паутины,

и ревность, которая уже не была только мужской тенью.

Она стала частью этого огня.

Потому что, кажется, любое мое движение в опасность он теперь воспринимал как личный вызов не только врагу, но и себе.

Плохо.

Очень плохо.

Я повернулась к нему.

— Ты ничего ей не сделаешь.

— Пока нет, — сказал он глухо.

— Не “пока”.

Вообще.

Она наша дорога.

— Я знаю.

— Нет. — Я шагнула ближе. — Сейчас в тебе слишком много другого, чтобы я верила просто словам.

Скажи нормально.

Он посмотрел мне в лицо.

Прямо.

Тяжело.

— Я не трону ее, — сказал наконец. — Потому что она может вывести к Ревне.

И потому что если я сейчас начну убивать всех, кто прикасался к этой сети, ты перестанешь видеть во мне союзника.

Очень.

Очень честно.

И именно поэтому я кивнула.

— Хорошо.

Торвальд уже отдавал распоряжения людям: перекрыть бельевые уровни, взять Марту по приметам, проверить все служебные проходы, ни одну прачку не выпускать без досмотра. Морвейн появилась через минуту после основного шума, и, увидев Силью живой, сразу поняла, насколько близко все было к поздно.

— Внутреннюю комнату для допроса, — сказала я. — Теплую. Без цепей.

Лекаря.

И никого из западного крыла.

— Да, ваше величество.

Силью увели.

Огонь в кладовой уже добили окончательно. По полу тянулась мокрая сажа, на стенах висел белесый пар. Слуги и стража старались не смотреть на меня слишком явно, но я чувствовала каждый взгляд.

Они видели:

королева пришла.

из огня вытащили женщину.

сеть дрогнула.

западное крыло снова пахнет не властью, а страхом.

Очень хорошо.

Когда основной шум стал стихать, я вышла в боковую галерею, чтобы наконец вдохнуть воздух без дыма.

Он пошел за мной.

Разумеется.

Некоторое время мы стояли молча у окна. Снаружи снег падал так мягко, будто в этом мире не горели кладовые и не перевозили детей как товар.

— Ты назвала это ревностью, — сказал он вдруг.

Я не повернула головы.

— А что, есть версия красивее?

— Нет.

Вот это уже что-то.

Я медленно посмотрела на него.

— Тогда зачем ты сейчас об этом говоришь?

Он оперся ладонью о холодный камень под окном.

— Потому что сегодня понял одну вещь.

Она опасна не сама по себе.

Опасно то, что рядом с ней я начинаю думать не о ходе, а о том, как не подпустить никого слишком близко к тебе.

Даже если этот “никто” полезен.

— Каэл.

— Да.

— И это тебе мешает.

Он коротко кивнул.

— Да.

Я усмехнулась.

Устало.

Почти нежно — и тут же возненавидела себя за этот оттенок.

— Поздравляю.

Ты наконец дожил до уровня обычного мужчины с плохим характером.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

— Было бы проще, если бы только обычного.

— Не льсти своим древним связкам.

Ревность у вас вполне земная.

Он посмотрел внимательнее.

И тише спросил:

— А у тебя?

Очень плохой вопрос.

Очень.

Я отвела взгляд обратно к снегу.

— У меня сейчас нет роскоши разбирать свои земные и неземные глупости по категориям.

— Это не ответ.

— Нет. Это предупреждение.

Он помолчал.

Потом кивнул.

Хорошо.

Пусть хоть иногда умеет останавливаться.

Но уже в следующую секунду из глубины крыла донесся быстрый шаг, потом другой, потом голос Морвейн:

— Ваше величество.

Мы обернулись.

Она шла к нам быстро, но без паники, а значит — новость важная, но не катастрофическая.

Хотя, в этом доме, разница между этими категориями иногда была только в числе трупов.

— Силья начала говорить, — сказала Морвейн.

— И?

— Она утверждает, что Ревна не одна держала старую сеть.

Есть еще мужчина.

Не из совета. Не из храма.

Из внутренней службы переписи.

Тот, кто меняет имена в списках до того, как они становятся архивом.

Я замерла.

И почти сразу поняла.

Не просто вывозили ребенка.

Ее еще и стирали по бумагам в движении.

Переписывали не только жизнь, но и след.

— Имя? — спросил дракон.

Морвейн посмотрела на меня.

Потом на него.

— Она назвала его и сказала еще одну фразу, — ответила тихо. — Очень странную.

“Если найдете переписчика, найдете и того, кто знает, почему белая девочка однажды станет дороже самого трона”.

Тишина легла между нами троими, как снег на мертвое поле.

Дороже трона.

Вот оно.

Вот почему Лиору не убили.

Не просто выгодна.

Ценнее, чем казалось даже нам.

Я медленно выдохнула.

— Значит, следующая дверь — переписчик, — сказала.

И уже знала:

ревность, огонь, Силья, Ревна — все это только подводит нас к следующему центру.

К человеку, который умеет убивать не ножом и не настоем, а бумагой.

А такие обычно опаснее всех.