Брошенная снежная королева дракона

Глава 40. Назови меня сама

Мы вышли из Белого двора через восточную арку.

Не как победители.

Не как семья.

Не как чудо, наконец добравшееся до правильного конца.

Гораздо честнее.

Как две женщины — одна слишком взрослая, другая слишком рано вынужденная стать взрослой, — между которыми лежало десять украденных лет, чужое имя, живой снег и такая правда, что от нее не обнимают сразу. От нее сначала учатся дышать.

Каэл шел впереди, быстро и бесшумно, проверяя путь к оврагу. Позади оставались крики, сталь, Иара с вывернутыми назад руками, сорванный “первый снег”, снег на мече, который он унес за Варном, и Белый двор, где из моей дочери собирались сделать красивое возвращение под чужой легендой.

Марена — еще Марена — шла рядом.

Не близко.

Не далеко.

Ровно на том расстоянии, на котором человек еще не убегает, но и не позволяет себе быть ведомым.

Правильно.

Снег шел густо, почти по пояс в низинах. Под капюшоном у нее выбились светлые пряди, на ресницах оседал иней. Она дышала тяжело, но не жаловалась. И все это время ни разу не посмотрела на меня первой.

Тоже правильно.

До оврага мы дошли молча.

Там Каэл остановился.

— Дальше путь прямой, — сказал он мне, но взглядом спросил у нее, можно ли говорить при ней как при равной.

Хорошо.

Умный.

— Я проверю нижний изгиб и вернусь.

Если вас нагонит кто-то раньше меня — не уходите на мост, там открыто.

Я кивнула.

— Хорошо.

Марена молчала.

Но я видела: она отметила, что он не отдает приказы ей.

И это тоже было важно.

Когда Каэл ушел вперед по ледяному изгибу, нас наконец осталось двое.

Вот оно.

Не зал.

Не ритуал.

Не чужой дом.

Не крики.

Только снег, овраг и дорога.

И разговор, которого я боялась сильнее, чем боялась бы еще десяти Варнов.

Марена остановилась первой.

Повернулась ко мне.

И впервые посмотрела так долго, что я поняла: сейчас начнется не мой монолог о правде, не материнское “послушай меня”, не позднее объяснение всего мира.

Сейчас меня будут спрашивать.

И я либо выдержу это честно, либо потеряю ее второй раз — уже насовсем.

— Почему ты сказала, что я сама должна сказать, кто я? — спросила она.

Голос был тихим.

Но в нем уже не было той разорванной паники из зала.

Только усталость и злость.

Очень хорошее состояние для правды.

Лучше, чем слезы.

Я ответила не сразу.

— Потому что у тебя слишком долго крали именно это, — сказала наконец. — Все остальные уже слишком многое решали за тебя.

Имя.

Историю.

Куда идти.

Кого бояться.

Кому верить.

Если я сейчас просто скажу: “ты Лиора, идем домой”, я сделаю то же самое, только красивее.

Она смотрела, не мигая.

— А если я не хочу быть Лиорой?

Вот.

Первый настоящий нож.

Я выдержала паузу.

Позволила боли лечь в грудь и не выскочить наружу сразу, как кровь из пореза.

— Тогда я не заставлю, — ответила тихо. — Мне может быть от этого невыносимо больно.

Но заставлять не буду.

Она резко отвела взгляд.

В снег.

Будто этот ответ оказался хуже, чем ожидалось.

— Почему?

— Потому что ребенок, которого унесли, не обязан возвращать мне себя в той форме, в какой мне легче его любить.

И потому что… — я сглотнула, — потому что если ты правда жива, я не имею права хотеть тебя только удобной для моей боли.

Слова легли между нами тяжело.

Слишком по-взрослому.

Слишком голо.

Марена обняла себя за плечи.

Не от холода.

От того, что внутри шло куда хуже.

— Иара говорила, что север любит людей только пока они соответствуют своей роли.

Я почти усмехнулась.

Горько.

— В этом она, к сожалению, права.

— А ты?

Я медленно выдохнула.

— Я — северная корона.

Северная кровь.

Женщина, которая слишком много лет жила внутри их ролей и научилась их ненавидеть.

Так что нет. Я не могу пообещать, что во мне вообще нет этой болезни.

Но могу пообещать, что буду драться с ней, если она полезет между мной и тобой.

Марена молчала.

Снег падал.

Где-то далеко, за изгибом оврага, скрипнул лед.

— Ты странно говоришь, — сказала она наконец. — Как будто то ты — это ты, то как будто говоришь за кого-то еще.

Вот и это пришло.

Конечно.

Я давно знала: рано или поздно придется сказать и это.

Не все.

Не так, как сумасшедшая пророчица у костра.

Но честно настолько, насколько сейчас возможно.

— Потому что все сложно, — сказала я.

— Это плохой ответ.

— Знаю. Тогда лучше.

Я очнулась в жизни женщины, которую у тебя украли. И сначала была просто… другой.

Потом узнала все, что с ней сделали.

Потом стала помнить куски.

Потом лед начал узнавать меня как нее.

А потом стало слишком поздно отделять все ровно и красиво.

Она побледнела.

Не от страха.

От чего-то другого.

Может быть, оттого, что эта версия правды была еще более невозможной, чем просто “вот пришла твоя мать из старой легенды”.

— Значит, ты не она?

Я посмотрела прямо.

— Я не та женщина, которая прожила с тобой первые годы.

Но я ношу ее жизнь, ее боль, ее тело и все, что от нее осталось во льду, памяти и крови.

Этого недостаточно, чтобы требовать от тебя любви.

Но достаточно, чтобы идти за тобой в любой дом, где тебя пытаются превратить в чужой смысл.

Марена долго молчала.

Очень долго.

— Это безумие, — сказала она.

— Да.

— А если ты врешь?

— Тогда я выбрала очень длинную и дорогую ложь, чтобы влезть в снежный овраг без короны и спорить с девочкой, которая держит меня на расстоянии мечом.

Угол ее рта дрогнул.

Почти.

Совсем чуть-чуть.

И это оказалось больнее и дороже многих чудес.

Потому что в этом едва заметном движении было не принятие.

Но уже не полное отторжение.

— У меня были сны, — сказала она тихо. — Иногда.

Не всегда.

Белый коридор.

Женский смех.

Пальцы в волосах.

И кто-то все время пах снегом и дымом.

Я спрашивала Иару, кто это.

Она говорила — детские обрывки, дом строит их сам.

Потом я перестала спрашивать.

Я закрыла глаза на секунду.

Снег и дым.

Да.

Это могло быть и я.

И она.

Та женщина.

Слишком многое уже переплелось.

— Я не знаю, кто именно тебе снился, — сказала я честно. — Но знаю одно: если тебе годами запрещали искать ответ, значит, ответ был опасен не для тебя.

Для их власти над тобой.

Она перевела взгляд на меня.

Снова.

Гораздо внимательнее.

— Почему ты не называешь меня дочерью?

У меня перехватило горло.

Черт.

Потому что вот к этому я не была готова.

Ни как женщина.

Ни как мать.

Ни как кто угодно.

— Потому что боюсь, — ответила я тихо.

Ее брови чуть дрогнули.

Не ожидала.

— Чего?

— Что если назову сейчас, ты услышишь в этом еще одну руку, которая тянется решить за тебя.

А мне нужно, чтобы ты осталась.

Не только вышла из дома Варн.

Осталась в разговоре.

Со мной.

Даже если пока я для тебя никто правильный.

На этот раз она отвела взгляд не резко.

Медленно.

Как будто переваривала уже не только мои слова, но и то, что я вообще способна сказать “боюсь” без попытки красиво это скрыть.

Хорошо.

Пусть.

Иногда дети верят не в силу.

В слабое место, которое им показали без шантажа.

— А он? — спросила она вдруг.

Вот и второе лезвие.

— Что “он”?

— Он правда мой отец?

Я почувствовала, как под ребрами ледяной узел болезненно дернулся.

Не от ревности.

Не от памяти.

От самой формы вопроса.

Потому что это уже не про меня.

Про него.

И про то, сколько в ней сейчас боли от одного его лица.

— Да, — сказала я. — Насколько мне известна правда — да.

— Почему он так смотрел?

Я чуть усмехнулась без радости.

— Очень плохой вопрос для женщины, которая и сама до конца не научилась это выдерживать.

Марена нахмурилась.

— Я серьезно.

— И я.

Он смотрел так, как смотрят люди, которые слишком долго хоронили что-то живое и вдруг увидели, что оно все-таки стоит перед ними.

Но он не имеет права превращать это в груз для тебя.

И, к счастью, кажется, понял.

Она молчала.

Потом очень тихо сказала:

— Мне стало больно, когда он вошел.

Я не перебила.

Не кинулась объяснять кровь, отклик, дом, линию.

Она продолжила сама:

— Не здесь. — И коснулась виска. — Здесь.

И тут. — Пальцы легли на грудь. — Как будто я его знаю, но не знаю, и это злит сильнее всего.

Это нормально?

Я медленно кивнула.

— Нет.

Но это правда.

На этот раз она почти улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И тут же спрятала это обратно.

— Очень странный ответ.

— У нас вся семья, похоже, построена на странных ответах.

С этим я пока ничего не могу сделать.

Тишина.

Снег.

Две фигуры в овраге.

И жизнь, которая пытается начаться не с колыбели, а с руин.

— Ты тоже злишься на него? — спросила она.

Я посмотрела в белую пустоту оврага.

Потом снова на нее.

— Да.

— За что?

Вот тут уже почти захотелось рассмеяться.

Не от веселья.

От безумия масштаба.

— За длинный список вещей, — сказала я.

— Но если коротко: за то, что слишком часто выбирал молчание там, где должен был рвать эту систему пополам.

И за то, что многие свои страшные ошибки делал из любви, а не из равнодушия.

Это хуже.

Потому что от такого труднее просто отвернуться и назвать человека чудовищем.

Марена очень внимательно слушала.

Будто собирала не просто рассказ о мужчине.

Карту, по которой можно будет не свалиться в первую попавшуюся готовую ненависть.

Хорошо.

Очень хорошо.

— И ты все равно идешь с ним? — спросила она.

— Да.

— Почему?

Я подняла руку с запястьем.

Снег осел на рукав.

Я оттянула ткань чуть выше, показывая тонкий белый след под кожей.

— Потому что сегодня ночью мы дали клятву найти тебя раньше, чем тебя вернут под чужим именем.

Не любовную.

Не красивую.

Военную.

И дом ее принял.

Марена посмотрела на след.

Очень долго.

— А если я не хочу, чтобы меня “возвращали” вообще?

— Тогда будем думать, как вытащить тебя из этой войны без возвращения в готовую клетку.

Но сначала ты должна дожить до права не хотеть.

Она медленно выдохнула.

И впервые за все это время сделала шаг ближе сама.

Один.

Всего один.

Но для меня это было почти невыносимо.

— Ты не похожа на ту женщину из моих снов, — сказала она.

Я сглотнула.

— Знаю.

— Но когда ты сказала про ленту…

мне захотелось поверить.

Вот и все.

Не любовь.

Не “мама”.

Не чудо.

Только: захотелось поверить.

И, пожалуй, именно это было самым честным началом, на которое я вообще могла рассчитывать.

Я не сделала ни шага навстречу.

Держала обещание даже себе.

— Этого достаточно, — сказала я тихо.

Она нахмурилась.

— Для чего?

— Чтобы не врать тебе дальше.

Чтобы не тащить в дом силой.

Чтобы хотя бы начать.

На этом слове она вдруг закрыла глаза.

И секунду просто стояла так, под снегом, будто внутри нее идет слишком много.

Потом открыла.

— Тогда назови меня сама, — сказала она.

У меня сердце остановилось.

Почти буквально.

На один удар.

— Что?

— Не как приказ.

Не как роль.

Не как обряд.

Просто…

Если ты правда знаешь, кто я, назови.

Господи.

Вот он.

Последний шаг.

Самый страшный.

Потому что если сейчас ошибусь интонацией, словом, собственным голодом — все рухнет.

А если не скажу — тоже.

Я смотрела на нее и видела сразу обеих:

Марену — девушку, выросшую в чужом доме.

И Лиору — ребенка, которого унесли до того, как она успела научиться защищать свое имя сама.

И поняла:

нельзя выбирать одну против другой.

Нужно назвать так, чтобы вместить обе.

Я сделала вдох.

— Лиора, — сказала очень тихо. — Если это имя все еще болит в тебе как твое.

И Марена, если ты пока можешь держаться только за него.

Мне не нужно убивать одну ради другой прямо сейчас.

Снег продолжал падать.

Она смотрела.

Слишком долго для простой реакции.

Потом губы ее дрогнули.

И я уже не знала, плачет она, злится или просто впервые за десять лет чувствует, что ей разрешили не выбирать себя ножом.

— Лиора, — повторила она едва слышно.

Как будто примеряла звук на внутреннюю рану.

И вот тут, наконец, я увидела это.

Не память.

Не чудо.

Не мгновенное узнавание.

Слезы.

Очень тихие.

Очень злые.

Очень живые.

Она отвернулась сразу.

Стыдно.

Как дети и взрослые, которых слишком долго учили не плакать перед теми, кто может использовать это против них.

Я ничего не сказала.

Ничего.

Просто стояла рядом.

На расстоянии.

Пока она дышала.

Пока снег ложился на наши плечи.

И именно в этот момент из-за изгиба оврага донесся свист.

Торвальд.

Короткий.

Тревожный.

Потом второй.

Резче.

Опасность.

Марена мгновенно вскинула голову.

Слез как не бывало.

Вот вам и результат воспитания Варнов — собирать себя в секунду.

Полезно.

Уродливо.

Полезно.

Через мгновение из снежного изгиба вылетел Торвальд.

Один.

Плохо.

Очень плохо.

— Варн ушел не один! — крикнул он еще на бегу. — Идет к нижнему мосту с людьми из внешней переписи!

И еще хуже — по верхней дороге идет северный отряд.

С гербом.

Но не наш.

Я застыла.

Не наш.

Значит, кто-то уже запускает вторую сцену.

Северную.

Официальную.

Красивую.

Возможно — как раз под “возвращенную милость”.

Черт.

Марена смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Это за мной? — спросила тихо.

Я перевела взгляд на нее.

— Да, — ответила честно. — Но не так, как тебе рассказывали.

И вот теперь у нас не оставалось даже роскоши на медленный разговор.