Чародейка по соседству (СИ)

Глава 38

Старая пекарня оказалась именно такой, какой её описывала Элеонора — убитой. Но она была нашей.

Мы втроём — я, Герберт и Элеонора — три дня подряд приходили в Асмиру с рассветом. Отмывали со стен копоть, отскребали с пола въевшуюся муку и выносили горы мусора. Герберт, несмотря на свой возраст, оказался на удивление крепким: он починил расшатанные ступени и заменил сгнившие доски на крыльце. Элеонора замазала щели в стенах и начистила до блеска единственное уцелевшее окно витрины.

Но на третий день мы упёрлись в проблему. Главная потолочная балка, державшая крышу над торговым залом, просела. Она была тяжёлой, пропитанной влагой и, казалось, вот-вот рухнет нам на головы. Втроём мы никак не могли её поднять и закрепить.

— Тут подпорка нужна, — прокряхтел Герберт, тщетно пытаясь сдвинуть балку рычагом. — И мужская сила. Не одна, а две. — Мы не можем нанять работников, — устало сказала я, вытирая пот со лба. — У нас не осталось денег.

Вечером мы уходили из лавки в полном унынии. Балка казалась приговором. Без её починки открываться было нельзя. Я чувствовала себя разбитой. Неужели всё зря?

На следующее утро я пришла в лавку одна, решив попробовать что-то придумать в тишине.

Толкнула дверь. И замерла на пороге.

Балка стояла на месте. Она была идеально выровнена и закреплена новыми, мощными железными скобами, которых вчера здесь не было.

Я медленно прошла в комнату, чувствуя, как сердце сжимается от странного предчувствия. В углу у стены аккуратной стопкой лежали гладко оструганные сосновые доски. Десять штук — я пересчитала дважды, не веря своим глазам. Ровно столько, сколько мне нужно было для полок и прилавка. Ни больше, ни меньше.

Доски, которые я не покупала. Которые пока не могла себе позволить.

От них тянуло свежей смолой — терпкой, горьковатой. Но был и другой запах, едва уловимый, спрятанный под ароматом дерева. Холодный, чистый. Запах ледяных яблок из его сада.

Кристиан был здесь. Ночью. Пока я спала дома, ничего не подозревая.

Я провела ладонью по гладкой поверхности верхней доски — ни единой занозы, ни шероховатости. Идеальная работа. Дерево было ещё чуть тёплым, словно хранило тепло его рук и инструментов. Он приходил сюда как вор, как призрак — тихо проник в мою лавку через заднюю дверь и молча сделал работу, которую я откладывала на потом.

На полу — ни стружки, ни опилок. Он даже подмёл за собой.

Но почему втихаря? Почему как преступник в ночи? Неужели нельзя было прийти днём, открыто постучать в дверь и просто предложить помощь? Ох уж этот упрямец Кристиан со своей гордостью и нелепыми принципами!

— Ненавижу, — прошипела я в пустоту чистого, пахнущего свежим деревом зала.

И это было неправдой. Такой очевидной, что даже стены, казалось, не поверили.

На самом деле я испытывала жгучую благодарность, которая комом стояла в горле. А ещё... я очень по нему скучала. По его неспешным разговорам за утренним столом, по колкостям. По тому, как он хмурил брови, глядя на меня. И даже — особенно — по его ворчанию, которое на самом деле скрывало заботу.

Я прижала ладонь к гладкой доске, словно через неё можно было дотронуться до него.

Потом резко отдёрнула руку. Схватила молоток — тяжёлый, с потёртой рукояткой — и один из кривых гвоздей, которые принёс Герберт. Взяла доску, приставила её к стене, прижала плечом. И со всей силы ударила молотком.

Гвоздь согнулся пополам.

Я выдернула его клещами, швырнула на пол с такой силой, что он отскочил от камней. Взяла новый.

— Я справлюсь, — прошипела я сквозь зубы, вгоняя гвоздь в неподатливое дерево. Удар — молоток соскользнул, чуть не попав по пальцам. — Я всё равно справлюсь. — Удар — на этот раз точнее. — Без тебя. — Удар — гвоздь вошёл криво. — Без вас всех!

Молоток бил по гвоздю с остервенением, а я выбивала из себя остатки надежды, остатки глупой девичьей веры в то, что он когда-нибудь откроется передо мной. Что перестанет прятаться за стеной молчания и гордости.

Бросила доску — она с грохотом упала на пол, гвоздь торчал из неё под нелепым углом.

Вытерев злые слёзы тыльной стороной ладони — на коже остались чёрные разводы от угольной пыли — я вышла на улицу. Холодный воздух обжёг разгорячённые щёки. Достала из сумки кусок картона, который припасла вчера — грубый, серый, с обтрёпанными краями. Углем, дрожащей рукой, вывела на нём название. Буквы получились кривоватые, но разборчивые.

Я повесила эту жалкую, временную вывеску на дверь своей лавки, привязав бечёвкой к ржавому гвоздю.

«Мастерская Лунного Цвета».

Через час пришёл Герберт — молчаливый, надёжный. Без лишних вопросов взял молоток из моих онемевших пальцев и прибил все полки. Ровно, аккуратно, как настоящий мастер. Элеонора явилась с ведром и тряпками, опустилась на колени и принялась яростно оттирать въевшуюся в половицы грязь, пока дерево не заблестело медовым оттенком.

А я раскладывала товар на прилавке — трава к траве. Сушёную мяту к мелиссе, пучки лаванды к розмарину. Связки полыни повесила над входом — от дурного глаза. Ромашку и зверобой разложила в плетёные корзинки, чабрец и душицу — в холщовые мешочки.

Потом наполнила кладовую — мешки с корой дуба прислонила к стене, глиняные горшки с мёдом поставила на нижние полки, где прохладнее. Вернулась в зал. Расставила настойки и мази по полкам — по алфавиту, как когда-то учила бабушка.

Арника от ушибов, берёзовый дёготь от кожных хворей, валериана для сна. Развесила под потолком сухие травы — они наполнили лавку горьковато-сладким ароматом лета. Разложила по ящикам коренья и семена, подписала каждый угольком. На самой верхней полке, подальше от любопытных глаз, спрятала особые снадобья — те, что продают только проверенным людям.

Всё, можно открывать лавку.