Другая Оливия

Глава 11

Иной раз перемены въезжают в ворота замка на двух повозках. И диктуют свои условия

Он сдержал слово. Не просто сдержал — он действовал с той же скоростью и эффективностью, с какой планировал военные кампании. Уже на следующий день во внутренний двор Дернохольма въехали две тяжело груженые повозки в сопровождении небольшой, но весьма представительной свиты.

Это были не просто «мастера». Это была сама мадам Хельга, легендарная портниха из столицы, обслуживавшая когда-то двор покойной королевы, со своей командой подмастерьев, закройщиков и вышивальщиц. Они привезли с собой целый мир в сундуках: свертки итальянского бархата, шелка из далекого Катая, тончайшую шерсть, французское кружево, ленты, тесьму, меха горностая и соболя.

Оливия, увидев это богатство, выставленное в одной из светлых комнат, превращенной в ателье, почувствовала легкое головокружение. Цена одного только отреза темно-синего бархата с серебряным шитьем могла содержать небольшую деревню месяц. Она попыталась возразить, заикаясь о непозволительных тратах, но Лоренц, появившийся на пороге, одним взглядом пресек все протесты.

— Мадам Хельга имеет четкие указания, — сказал он, и его голос прозвучал так, что даже опытная портниха выпрямила спину. — Снять мерки с леди Оливии лично. Не с ее старых платьев. Использовать лучшие ткани. И если у леди возникнут какие-либо… сомнения или чрезмерная скромность, — он посмотрел прямо на жену, — вы немедленно сообщаете мне. Всё ясно?

Сомнений не оставалось ни у кого. Процесс был запущен.

И тут случилось неожиданное. Мадам Хельга, женщина лет пятидесяти с острым умным взглядом и руками, которые, казалось, чувствовали ткань на молекулярном уровне, оказалась не чопорной столичной дивой, а земной, остроумной и невероятно тактичной особой.

Она быстро смекнула, в чем дело. Пока ее помощники разворачивали ткани, она усадила Оливию, отослала служанок за чаем и начала говорить. Не о фасонах и выкройках, а о новостях со двора, о смешных случаях с клиентками, о своих путешествиях.

Ее речь была подобна ручью — живой, непрерывной, увлекательной. Она болтала, смеялась, задавала вопросы и тут же на них отвечала сама, не требуя от ошеломленной Оливии почти ничего.

И Оливия… расслабилась. Сначала незаметно для себя, затем всё больше. Она слушала, иногда улыбалась, а Хельга между делом, будто невзначай, обмеряла ее гибкой лентой, делая пометки в маленькой книжечке, и комментировала не ее фигуру, а достоинства тканей.

«Ах, посмотрите, этот цвет морской волны просто создан для ваших глаз, леди, он заставит их сиять, как аквамарины», или «Эта шерсть — она обнимет вас, как облачко, вы даже не почувствуете веса».

Под этот мелодичный фон тревога и стыд отступили, уступив место робкому любопытству. Когда Хельга предложила ей потрогать шелк, описывая, как он будет струиться при ходьбе, Оливия впервые за долгое время позволила себе почувствовать не вину за предполагаемую трату, а предвкушение красоты.

Глава 12

Иногда настоящее преображение начинается не в душе, а в зеркале. В тот миг, когда отражение вдруг перестаёт быть врагом

Через две недели, в течение которых Дернохольм напоминал муравейник с бегающими подмастерьями с булавками в зубах, работа была завершена. В гардеробной Оливии появилась новая жизнь.

Там висели не просто платья — там висели обещания. Элегантные костюмы из тонкой шерсти, идеально сидящие по фигуре, подчеркивающие талию и мягко ниспадающие с бедер. Рубашки из батиста и шелка, легкие, как дыхание. Бархатные жакеты, богатые, но не вычурные. И два плаща — один из плотной шерсти с отстегивающейся подкладкой, другой, вечерний, из черного бархата, отороченный серебристым мехом.

Надев первое же платье — глубокого винного цвета, с высоким поясом и V-образным вырезом, — Оливия замерла перед зеркалом. Оно не пыталось втиснуть ее в несуществующий идеал. Оно сотрудничало с ее формами. Оно делало ее не худой, а изящной. Не скрывало ее бедра, а придавало им благородную плавность линий.

В этом отражении она увидела не «молочницу, раздобревшую на барской кухне», а женщину. Достойную. Красивую по-своему. Почти… графиню.

С этого утра выбор одежды превратился из мучительного испытания в тихое, сокровенное удовольствие. Лоренц не скрывал своего одобрения. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, когда она спускалась к завтраку, зажигал в ее груди теплую, гордую искру.

В этом взгляде была мужская удовлетворенность, гордость обладания, но также и неподдельное восхищение. А вечерами… вечерами это восхищение находило иное выражение.

Для него теперь было отдельным, изощренным наслаждением медленно, слой за слоем, освобождать ее тело от этих прекрасных тканей, обнажая ту самую кожу, которую эти наряды так искусно преподносили. И Оливия, к собственному изумлению, начала не просто позволять это, но и ждать, сгорая от нетерпения под его властными, опытными руками.