Другая Оливия

Глава 13

Тихий коридор, холодные слова, щемящая тишина. И его шаг из тени

Лоренц ловил себя на мысли, что эти недели изменили не только гардероб жены, но и что-то в нем самом. Он с нетерпением ждал утра, чтобы увидеть ее заспанной, с растрепанными волосами, такую домашнюю и уязвимую.

Его тянуло к ней не только ночью, но и днем — услышать ее тихий голос, увидеть, как она улыбается Фрейе, как плавно движется по залу в своем новом платье, будто заново учась владеть своим телом. Он с жадностью наблюдал за тем, как на ее щеках играет румянец, когда она увлекалась разговором, как блестели ее глаза, когда она что-то рассказывала дочери.

Его привязанность, зародившаяся как искра физического влечения к ее новой, зрелой красоте, теперь разгоралась во что-то более глубокое, более опасное. Он начал ценить ее тихую стойкость, ее скрытый ум, проскальзывавший в редких, но точных замечаниях.

Он ловил себя на желании не просто обладать ею, но и защищать. Ограждать от всего, что могло омрачить это новое, хрупкое сияние в ее глазах.

Именно это желание заставило его застыть как вкопанному в полутемном коридоре, ведущем из главного зала в кухонные помещения. Он собирался пройти дальше, но услышал голос — холодный, резкий, не оставляющий места для сомнений. Голос Годрика.

Сначала Лоренц не разобрал слов, решив, что отец отчитывает одного из слуг за оплошность. Но потом он ясно расслышал имя «Оливия» и ледяной тон, от которого кровь стыла в жилах. Он сделал шаг вперед, в тень арки, став невидимым свидетелем.

Годрик стоял, выпрямившись, как жердь, преграждая путь Оливии, которая, судя по всему, направлялась в кухню. На ее лице был написан ужас.

— …И не обольщайся, дурочка, этими обновками, — шипел старик, и каждое слово било, как плеть. — Они лишь подчеркивают твое истинное положение. Они — милостыня, которую мой сын вынужден бросать тебе из чувства долга, потому что стыдно показать королевскому родственнику, с кем он связал жизнь. Ты думаешь, бархат скроет твои бока? Он лишь кричит о том, как много места ты занимаешь. Ты даже одеть себя достойно не в состоянии, всё приходится решать за тебя. Удивляюсь, как ты вообще выносила ребенка. И та, слава богам, хоть лицом в отца, а не в тебя, иначе с такой наследницей…

Ярость, белая и ослепляющая, ударила Лоренцу в голову. Он вышел из тени прежде, чем успел обдумать действия. Его шаги были бесшумными, но присутствие ощущалось сразу, как падение атмосферного давления перед бурей.

— И как давно, отец, ты взял за правило поливать грязью мою жену в моем же доме? — его голос прозвучал обманчиво мягко, почти ласково, и от этого стало только страшнее.

Глава 14

В его замке всегда царил порядок. Пока он не понял, какой ценой этот порядок поддерживается. И кому приходится платить по счетам

Годрик резко обернулся, на мгновение потеряв дар речи. Оливия же просто побелела, будто из нее выкачали всю кровь. Ее глаза, огромные от ужаса и унижения, метнулись к Лоренцу, умоляя о пощаде, но не для себя, а чтобы не усугублять ссору.

— Лоренц, я… — начала она, но он мягко, но неумолимо перебил.

— Оливия, дорогая, поднимись, пожалуйста, в наши покои. И подожди меня там, — он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к отцу, но его тон не оставлял сомнений. Это был приказ хозяина.

Чувствуя исходящую от него леденящую ярость, она беззвучно кивнула и, подняв подол платья, почти побежала к лестнице, стараясь скрыть дрожь в руках.

Лоренц дождался, пока звук ее шагов не растворился наверху. Тогда он медленно, очень медленно перевел взгляд на Годрика. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, как свинец.

— Я пытался объяснить твоей жене… — начал Годрик, пытаясь вернуть себе утраченное преимущество холодной формальностью.

— Ты не объяснял, — перебил его Лоренц, и теперь его голос был низким, раскатистым, как далекий гром. — Ты унижал. Ты оскорблял. Ты кромсал ее самооценку тупым ножом собственной горечи. И делал это, судя по всему, давно. Теперь мне многое стало ясно.

— Она забывает о своем долге! О своем месте! — в голосе Годрика впервые прозвучали нотки не уверенности, а запальчивой защиты.

— Ее место — рядом со мной. А ее долг — быть моей женой и матерью моих детей. И она с ним справляется, — отчеканил Лоренц. — Более того, она делает меня счастливым. А это, как мне кажется, превыше любых твоих уставов о «правильных» формах.

— Значит, у тебя не только со вкусом, но и с рассудком проблемы, сын, — прошипел Годрик, и его глаза сверкнули ледяной злобой.

Это было последней каплей. Лоренц сделал шаг вперед, и теперь он нависал над отцом всей своей богатырской статью.

— Слушай внимательно, ибо повторять не буду, — его слова падали, как отточенные стальные гвозди. — Если я еще хоть раз — не услышу, не увижу, а хотя бы заподозрю, что ты позволил себе унизительный взгляд в ее сторону, не то что слово, ты на следующее утро отправишься доживать свои дни в Обитель Братьев. В качестве послушника. А не почетного гостя.

— Ты не посмеешь! Я — твой отец! — Годрик выпрямился во весь свой невысокий рост, но его голос дрогнул.

— А она — моя жена. Любимая жена, — произнес Лоренц с такой простой, оголенной искренностью, что даже Годрик отшатнулся. — И чтобы у тебя было время обдумать новые границы дозволенного, ты отбываешь в свое поместье, в Эльхольм. До лета. А может, и дольше. Вещи тебе соберут. Можешь кричать на служанок, если это скрасит твой отъезд.

Не дожидаясь ответа, Лоренц резко развернулся и пошел прочь. Он не видел, как лицо его отца исказила гримаса бессильной ярости, как тот, сжав кулаки, фурией ринулся в противоположную сторону, снося с ног подвернувшегося под руку юного пажа.

Лоренца это уже не интересовало. Единственное, о чем он мог думать, поднимаясь по винтовой лестнице в башню, — это о женщине, которая ждала его наверху, и о том, как вытравить из ее памяти яд, который так долго вливал в ее душу один из самых близких для них в этом доме человек.