Другая Оливия

Глава 4

«Ты изменилась, Оливия». Это было и обвинением, и признанием. И началом разговора, где каждое слово могло стать последним

В их общих покоях горел только камин. Дрожащие тени плясали на стенах, обтянутых темными гобеленами с охотничьими сценами, скользили по двум массивным сундукам у окна и огромной резной кровати под балдахином. В воздухе пахло древесным дымом, воском и едва уловимым, забытым ароматом — ароматом их прошлой, короткой совместной жизни.

Лоренц закрыл за собой тяжелую дубовую дверь и повернулся к жене. Она стояла посреди комнаты, освещенная сзади огнем, и ее силуэт в тонком ночном одеянии казался одновременно хрупким и исполненным новой, зрелой красоты.

— Почему ты ничего не написала? О ребенке, — его вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он отозвался, как удар по струне.

Оливия опустила глаза, ее пальцы сплелись в замок.

— Беременность была… трудной, милорд. Фрейя родилась раньше срока, очень слабенькой. Я… Я боялась сглазить. Боялась, что если возликовать слишком рано, судьба отнимет у меня ее. А сообщить вам только о потере… — Ее голос дрогнул. — Это было бы непосильно.

— Ты боялась потерять ее и потому скрыла от меня? — он сделал шаг ближе, и его голос неожиданно утратил привычную твердость, в нем появились нотки чего-то, похожего на понимание. — Сколько ей?

— Одиннадцать месяцев. Лекарь Обители Сестер, который навещал нас, вел все записи, — ответила она, все еще не поднимая глаз.

Теперь, стоя так близко, он наконец смог различить ее запах. Раньше от нее почти не пахло — лишь легкий аромат мыла и льна. Теперь же это был сложный, волнующий букет: теплые сливки, терпкая дикая мята и что-то глубокое, сладкое, как мед, собранный с лесных цветов.

Этот аромат бил в голову, кружил сознание. В нем была жизнь, плодородие, запретная притягательность. Лоренц почувствовал, как по всему телу пробегает знакомый, долго сдерживаемый голод. Ему было все равно, вызвано ли это долгим воздержанием или тем, что эта женщина перед ним стала совершенно иной.

— Ты слишком горда и честна, чтобы солгать о таком, — проговорил он хрипло, делая еще шаг. Его рука сама потянулась к ее талии, нащупав изгиб под тонкой тканью. Он притянул ее к себе, заставив наконец поднять глаза.

В ее широких зрачках, отражавших огонь камина, он прочел немой вопрос, страх и… ожидание? Она была слишком воспитана, чтобы спросить.

— Ты изменилась, Оливия.

— Я знаю, милорд, — она произнесла это чуть слышно, и в голосе ее прозвучала стыдливая дрожь, будто ее новые формы были неким изъяном. — Иногда я сама не узнаю себя.

— Мне это нравится, — его слова прозвучали как приговор и как приглашение одновременно. Он взял ее руки, закинул себе на шею, почувствовал легкое сопротивление в ее мышцах, которое тут же сменилось податливостью.

— Но вы же говорили… о соглашении… — она не договорила, отведя взгляд.

— Я помню каждое свое слово, — его губы оказались в сантиметре от ее виска. — Но соглашение было о наследнике. У меня до сих пор нет наследника, Оливия.

Он не мог признаться, что хочет ее до потери рассудка, прямо сейчас, не из-за долга, а из-за этого пьянящего запаха, из-за ее новой мягкости, из-за той тайны, что он прочитал в ее глазах. Она никогда не поверила бы.