Другая Оливия

Глава 8

Иногда один вечер может стать проверкой на прочность. И этот вечер обещал быть именно таким

Повернувшись, она почти бегом поднялась обратно. Слёзы жгли глаза, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. В гардеробной она сорвала с себя зелёный бархат, словно он был пропитан кислотой, и надела первое, что попалось под руку — широкое, безвкусное платье из грубого серого сукна, мешковатое и бесформенное, с длинными, скрывающими кисти рукавами. В нём она чувствовала себя невидимкой. И в этом была её единственная защита.

Когда она вновь, уже почти крадучись, вошла в большой зал, праздник был в самом разгаре. Воздух гудел от смеха, звенели кубки, а у камина, окруженный свитой, стоял сам граф Теодор — высокий темноволосый мужчина с умными, насмешливыми глазами и изысканными манерами. Рядом с ним томно нежились две дамы, тонкие, как тростинки, в шелках и кружевах, чьи взгляды, полные холодного любопытства, сразу же устремились к Оливии.

Лоренц, беседовавший с графом, заметил ее. Его лицо на мгновение стало каменным. Извинившись перед гостем, он быстрыми шагами пересек зал.

Он подошел так близко, что только она могла слышать его слова, произнесенные сквозь стиснутые зубы.

— Если ты потратила целый час, чтобы натянуть этот балахон и явиться сюда, словно переодетая служанка, то твое чувство стиля повергло меня в настоящий ужас, — его голос был низким, но каждое слово жгло, как удар плетью. — Ты — леди Дернохольм. Веди себя соответственно. У тебя есть пятнадцать минут, чтобы это исправить.

— Но, Лоренц, я… — попыталась она шепнуть.

— Сейчас же, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло нечто, похожее на гнев и разочарование. Его окликнули, и он, бросив на нее последний ледяной взгляд, развернулся и ушел.

Это было хуже, чем слова Годрика. В тысячу раз хуже. Боль, острая и режущая, пронзила ее насквозь. Она стояла, чувствуя, как на нее смотрят, как шепчутся. Ценой невероятных усилий она заставила ноги двигаться, снова поднялась в свои покои.

На этот раз, дрожащими руками, она надела платье из темно-синего тончайшего хлопка, простого покроя, но безупречно сшитого, и поверх — короткую накидку из мягкого меха горностая. Украшений она больше не надела. Ее душа была уже слишком обнажена.

Когда она вновь появилась в зале, Лоренц лишь коротко кивнул, и в этом кивке было холодное одобрение, но не тепло. Для нее это уже не имело значения.

Весь вечер она чувствовала себя чужестранкой в собственном доме. Каждый взгляд, каждая улыбка в ее сторону казались ей насмешкой. Она ловила обрывки фраз, доносившиеся от группы придворных дам графа, и ей чудилось в их смехе ее имя.

Ей казалось, что все видят ее нелепой, жалкой, недостойной стоять рядом с таким мужчиной, как барон Лоренц. Через два часа, сославшись на легкое недомогание, она получила от мужа безразличный кивок и бежала наверх, в тишину своих комнат, где наконец позволила тихим, горьким слезам оросить щеки.

Глава 9

Порой самые важные разговоры ведутся без единого слова. На языке прикосновений, вздохов в темноте и доверия, найденного на краю обиды

Лоренц поднялся поздно, когда луна уже высоко висела над башнями. Гости были устроены, замок погрузился в сон. В их спальне горел только камин, отбрасывая трепетные тени на стены.

Оливия лежала на кровати, укрывшись до самого подбородка тяжелым стеганым одеялом, повернувшись к нему спиной. Она не двигалась, дыхание было ровным, но слишком нарочито размеренным.

Он разделся в темноте и лёг рядом. В тот момент, когда матрас прогнулся под его весом, она чуть сдвинулась, освобождая ему место, и этим выдала, что не спала.

Лоренц вздохнул. Его рука нащупала ее под одеялом, обвила талию и мягко, но неотвратимо притянула к себе. Она не сопротивлялась, но и не расслаблялась, оставаясь напряженной, словно вырезанной из дерева.

— Я был сегодня с тобой жесток, — тихо произнес он, его губы почти касались ее волос. Его пальцы начали медленно, почти невесомо водить по ее плечу, чувствуя, как под кожей дрожат ее мышцы. — Прости меня. Но ты не должна была появляться перед такими важными гостями в том… в том убожестве. Это выглядело так, будто я не забочусь о тебе, будто мне все равно, как ты выглядишь. А это неправда.

— Да, милорд, — прошептала она в ответ, и голос ее прозвучал приглушенно, будто из глубины подушки. Она чувствовала, как предательская слеза, горячая и соленая, скатывается по виску и тонет в волосах. Она молилась, чтобы он не заметил.

Его рука скользнула под ее тонкую ночную сорочку, ладонь легла на теплый, мягкий живот. Она инстинктивно, со всей силы втянула его, напрягшись. Он почувствовал это движение, этот жест стыда и отторжения, и его сердце сжалось. Неужели она так сильно обижена, что не терпит его прикосновений?

— Так дело не пойдет, Оливия, — проговорил он, и его голос у самого ее уха звучал уже не как приказ, а как просьба. Он осторожно развернул ее к себе.

Она зажмурилась и, чтобы скрыть влажные ресницы, прижалась лицом к впадине его ключицы, в тепло его кожи.

Он не стал настаивать, чтобы она посмотрела на него. Вместо этого он крепче обнял ее, одной рукой продолжая нежно перебирать шелк ее распущенных волос, а другой — рисовать на ее спине, на лопатке, под которой билось сердце, медленные, успокаивающие круги.

Его прикосновения были нежными, почти целительными. Он чувствовал, как постепенно судорожный комок напряжения в ней начинает рассыпаться. Она выдохнула глубоко и прерывисто, и всё её тело обмякло, прильнув к нему в немом поиске утешения.

Она не сказала больше ни слова. Не пожаловалась. Но, обвив его шею руками, она прижалась к нему так крепко, как будто он был единственной твердыней в рушащемся мире. И в этой тихой, отчаянной потребности в его близости было больше доверия и больше правды, чем во всех их прежних церемонных разговорах.

Лоренц продолжал гладить ее по волосам, смотря в потолок, по которому плясали отблески огня, и думал о том, что врагов, которых можно сокрушить мечом, он победил десятки. Но как победить тени в глазах собственной жены, он пока не знал.