Другая Оливия

Глава 17

Порой самые важные слова остаются невысказанными. Их заменяют прикосновения, подарки и взгляды, которые говорят громче любых клятв

— Ты — именно такая, какой должна быть.

Моя, — в его голосе зазвучала несокрушимая уверенность. — Раньше, когда ты была той «совершенной» благородной девицей из учебника, холодной и правильной, я чувствовал себя чужим в собственной спальне. А теперь… теперь я вижу тебя. Настоящую. Ту, что способна выносить и родить мое дитя, пережить мою долгую отлучку, выстоять под холодным дождем отцовских насмешек и при этом каждую ночь дарить мне такой жар, от которого у меня темнеет в глазах. Ты думаешь, это что-то простое, обыденное? Нет. Это сила.

Твоя сила.

Он наклонился ближе, и его дыхание смешалось с ее.

— Запомни раз и навсегда, Оливия. Ты умна. Ты добра. Ты — прекрасная мать и удивительно терпеливая жена для такого черствого солдафона, как я. Но помимо этого, — его голос стал тише, интимнее, — ты самая желанная женщина, которую я когда-либо знал. Ты сводишь меня с ума. И дело тут не в долге, не в наследнике. Дело в том, что я хочу тебя. Каждый день. Каждую ночь. И я… я люблю тебя. Такую простую и совершенную.

Признание, вырвавшееся у него, казалось, отозвалось эхом в тихой комнате. Оливия замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался и трепет, и неверие, и робкая, ослепительная надежда.

— Я… Я тоже тебя люблю, — выдохнула она, и эти слова, такие простые, стали для нее самым смелым поступком в жизни. — Но я боялась… Боялась, что это мое нынешнее тело… Что оно может быть неприятно…

— Неприятно? — он откинул голову назад и рассмеялся, коротко и искренне. — Дорогая моя, если бы ты знала, каких усилий мне стоит порой не пасть на тебя, как изголодавшийся юнец, в самый неподходящий момент. Твое тело — это не недостаток. Это дар. И я намерен наслаждаться им каждый день, пока у меня есть силы.

Она покраснела до самых корней волос, но на ее губах дрогнула первая за этот тяжелый день настоящая, крошечная улыбка.

— Теперь я знаю, о чем ты… — сказал он, и в его глазах вспыхнула знакомая, волнующая искорка. — И раз уж мы заговорили об этом… Я собираюсь предъявить тебе доказательство. Первое. Прямо сейчас.

И Лоренц принялся доказывать. Не словами, а губами, которые находили самые чувствительные места на ее шее, ладонями, которые с благоговением исследовали каждую новую для него округлость, теплом всего своего тела, которое говорило ей на древнем невербальном языке: «Ты желанна. Ты прекрасна. Ты моя».

И он доказывал это снова и снова, пока ее мысли не спутались, а мир не сузился до трепета свечей, жара его кожи и всепоглощающего чувства полной, абсолютной принадлежности. Пока она, задыхаясь, не взмолилась о пощаде, но в этом возгласе не было просьбы остановиться — только признание его полной и безоговорочной победы.

На следующее утро Годрик, холодный и не прощающийся, в сопровождении небольшого эскорта действительно покинул Дернохольм, отбыв в свое дальнее поместье. В замке воцарилась странная, непривычная тишина, в которой уже не звучали его язвительные комментарии.

А Лоренц… Лоренц продолжил свое доказательство. Не одноразовой акцией, а ежедневной, непрекращающейся кампанией. Он доказывал свою любовь не только в темноте их спальни, но и при свете дня: нежным прикосновением к руке за завтраком, неожиданным подарком в виде редкой книги с иллюстрациями цветов, которые она любила, восхищенным взглядом, когда она, ничего не подозревая, смеялась с Фрейей.

Он доказывал это, отстаивая ее мнение перед управителем, доверяя ей ключи от кладовой с семейным серебром, спрашивая ее совета в делах поместья.

И однажды, спустя несколько недель этого тихого, настойчивого «доказательства», Оливия проснулась утром, потянулась к его стороне кровати и, не найдя его там, не почувствовала привычного укола тревоги. Вместо этого она улыбнулась просеянному сквозь шторы солнечному свету, встала и, накинув одно из своих новых, прекрасно сидящих платьев, пошла навстречу новому дню с легким сердцем.

Она наконец поверила. Не потому, что он сказал, а потому, что он делал. Каждую минуту. И в этой вере рождалась новая, неизведанная прежде свобода — свобода быть собой. Просто Оливией. Его Оливией.

Конец.