Ищу настоящего мужа

Эпилог

Год спустя

Когда мне ещё во время беременности говорили, что после родов женщина чувствует себя счастливой, красивой и наполненной светом, я очень хотела бы посмотреть на эту женщину.

Потому что сейчас я чувствую себя лимоном, который сначала выжали, потом бросили под поезд, а потом зачем-то спросили:

“Ну как ты, отдохнула?”

Лежу в палате, смотрю в потолок и чувствую тотальную опустошенность. Сил нет. Все тело болит.

Грудь ноет так, будто решила отомстить мне за все девичьи грехи сразу. Живот тянет. Голова тяжелая. Но при этом где-то рядом, в прозрачной больничной кроватке, сопит мой сын.

Мой сын.

Ванечка.

Только это заставляет улыбаться.

Кто-то тихо стучит в палату. Первым заглядывает папа. Как на спецзадании, не хватает только пистолета.

- Тишина, - командует шепотом и на цыпочках заходит, за ним Ренат и Анна Марковна.

- Где мой богатырь? - гремит папин шепот, но все равно будто он не в роддом пришел, а на планерку. - Где мой Ванечка?

Папа сразу идет к кроватке.

Вот так. Девять месяцев носила, рожала, можно сказать, наизнанку вывернулась - а он первым делом к внуку.

- Пап, я тоже рада тебя видеть, - бормочу я.

- Я вижу, вижу, - отмахивается он, не сводя глаз с Ванюши. - Дочь живая, разговаривает, значит, всё хорошо. Где мой парень?

Он наклоняется над кроваткой так осторожно, что я невольно замираю. У папы всегда были большие руки. Сильные. Жесткие. А сейчас он подсовывает ладони под крошечное тельце так бережно, будто берет не ребёнка, а что-то драгоценное и хрупкое до невозможности.

- Давайте я вам помогу внука взять, - тут же предлагает Ренат, подходя к нему.

- Сам разберусь, - папа косится на него с привычным своим выражением.

Ренат всю ночь со мной провел, пока рожала. Хотя и говорила, что не надо. Но не ушел.

Теперь небритый, уставший, счастливый и какой-то такой… мягкий, что у меня от одного взгляда на него внутри теплеет.

- Ты как? - наклоняется ко мне и целует. - Отдохнула?

- Чуть-чуть.

- Ох, богатырь, весь в деда.

Переглядываемся с Ренатом.

Они, конечно, помирились с папой. Но соревноваться так и не перестали.

Кто лучше знает, как меня беречь. Кто правильнее ставит кроватку. Кто надежнее держит ребёнка. Кто быстрее приедет по звонку. Кто лучше купит коляску. Кто качественнее соберет комод.

Смотрю на отца, давно я не видела у него такого лица.

Такого светлого.

Такого.… открытого.

- Ну, здравствуй, Иван Ренатович, - говорит он тихо, совсем не тем голосом, каким обычно разговаривает с миром. - Ты давай, ешь хорошо тут, мамке твоей еды привезли. Я уже выбрал тебе велосипед.

- Пап, ну какой велосипед.

- Не спорить с отцом.

Ваня морщит нос, кряхтит и, кажется, собирается заплакать. Но папа так его укачивает, что Ваня передумывает.

А мне хочется плакать.

Это гормоны.

Или любовь.

Или все сразу.

Анна Марковна тем временем раскладывает баночки.

- Я тебе бульон куриный принесла, Ларочка. И салатик. Этот можно, вздутия живота не будет.

- Спасибо большое. Но пока ничего не хочется.

- У тебя как, молоко-то появилось?

- Пока нет, - морщусь я. - Но грудь болит так, будто уже накачивают.

- Всё будет. Вот в термосе чаек с травками. Пей понемногу. И отдыхай, детка. Сейчас главное - отдыхай.

Она поправляет мне одеяло, как маленькой. И я в который раз думаю, как же странно и как же хорошо повернулась жизнь.

Ещё год назад я устраивала всем этим людям катастрофический день рождения с интригами, скандалами и спецоперациями, а сейчас они стоят у меня в палате и делят между собой моего сына так, будто он общий национальный проект.

- Ань, посмотри на него. Ну копия же я.

- Да где там ты? - Анна Марковна идет к нему.

Ренат садится рядом со мной.

- Я тебя люблю, - сжимает мою руку.

- Не говори это сейчас.

- Почему?

- Я похожа на квашеную капусту в больничной рубашке. А то что ночью видел и слышал, забудь.

- Я понял. Все забыл. И как ты меня проклинала. И как обещала, что больше не будешь рожать…

Прикрываю глаза и еле улыбаюсь.

- Ты моя женщина мечты. И я тебя люблю, - целует руку. - И ты самая-самая сильная. Давай быстрее домой. Мы тебя уже ждем.

- Ага. Уже встала и бегу.

- Матвей уже замучил меня. Когда, говорит, уже можно его домой? Я ему объясняю, что брат пока маленький. Но Матвей уже готов играть.

Я улыбаюсь, закрывая глаза на секунду.

Матвей.

Мой большой мальчик.

Год назад я боялась, примет ли он меня до конца, не будет ли ревновать, не закроется ли. А сейчас он ходит кругами по квартире и ждет-не дождется братика.

- Мы кроватку собрали, коляску забрали. Комод стоит. Подгузники есть. Бутылочки, если понадобятся, имеются. Даже этот чертов ночник с облаками, который ты хотела, висит.

- Он не чертов. Он красивый.

- Он светит мне в глаз.

- Это уже твои проблемы, папочка. Отвернись.

Он качает головой и целует меня ещё раз - теперь в висок.

А у папы на руках тем временем Ваня вдруг открывает рот и всё-таки начинает возмущаться. Не плачет пока, но очень выразительно предупреждает мир, что у него есть собственное мнение.

- О, характер, - довольно замечает папа. - Наш. Лукрецкий.

- Ваш? - тут же приподнимает бровь Ренат.

- Конечно, наш. Не твой же.

- Посмотрим.

- Уже смотрим.

Я стону в подушку.

- Господи, началось.

- Вов, твой там только наполовину, вторая половина Вороновых, - осаждает его Анна.

- Да присмотрись.

Папа вообще за этот год очень изменился. Снаружи все тот же - прямой, тяжелый, упрямый. Но внутри как будто отпустило.

Он ушел на пенсию. Поехал как-то к Анне Марковне в деревню - помочь, как он сказал, “с хозяйством, чтобы там никто без мужских рук не надорвался”. Я тогда чуть не умерла от смеха, потому что папа и деревня в моей голове вообще не сочетались.

А ему понравилось.

Настолько, что теперь он там пропадает чаще, чем в городе.

Ходит по участку, что-то чинит, строит, укроп выращивает, топит баню, пьет чай на веранде и делает вид, что это все так, несерьёзно.

У них с Анной Марковной, кажется, самый настоящий поздний медовый месяц.

Давно не видела его таким счастливым.

Сегодняшний день не в счет.

И, наверное, никогда бы не поверила, если бы мне год назад сказали, что однажды мой отец будет стоять в роддоме с внуком на руках, а рядом его женщина будет поправлять мне подушку и требовать, чтобы я пила теплый чай.

Жизнь, конечно, умеет удивлять.

- Ларис, - тихо говорит папа, не отрываясь от Вани. - Спасибо.

Я моргаю.

- За что?

Он поднимает на меня глаза.

- За него.

- Ренату спасибо говори, без него не получилось бы ничего.

- Этому? Его усилия вообще минимальны.

Вот это - мое счастье.

Не идеальное. Не вылизанное. Не глянцевое.

Живое.

Настоящее.

Моё.

_____

А я приглашаю вас в историю Василисы и ее соседа напротив))

"Офицер строго режима"

- Муромов, у меня к вам предложение. Вы как хотите, договариваетесь, чтобы Ледовый дворец забрал свое заявление против моего сына.

- А вы, Василиса?

- А я за месяц, максимум два, ставлю вашу дочь на коньки.

- С ее травмой? Это не реально.

- Вы врач, Муромов?

- Нет, но я консультировался.

- Не знаю, с кем вы консультировались там, но я знаю, о чем говорю. У вас будет прыгающая аксели дочь, а у меня сын без судимости.

- Ох… Василиса… Толкаете меня на должностное преступление.

- А вам дороже дочь или теплое местечко начальника полиции?

- …Очевидно.

- Вот и мне очевидно. Так что? - протягиваю ему руку.

- Вы правда думаете, что я на это соглашусь?

- У нас одинаковые проблемы, офицер. Просто в разных формах.

- Ладно, - пожимает мне руку. - Но будут правила.

- У меня иммунитет к строгому режиму.

Он порядок, контроль и “по уставу”.

Я хаос, сын-подросток и собака с бантиком.

Мы живем в разных домах. Но окна напротив.

И эта сделка - худшее, что могло с нами случиться.

Конец