Измена. Его (не) любимая жена

Глава 12

— И он просто взял и признался, что все это был спектакль? — Марина ставит передо мной чашку с ромашковым чаем и, отодвигая в сторону детскую раскраску, присаживается рядом.

Я делаю глоток, но даже ее небольшая уютная кухня, наполненная запахом детского шампуня, разбросанными карандашами и мирно жужжащим холодильником, не приносят облегчения.

— И вот как потом доверять людям? — тяжело вздыхает, качая головой. — Мне говорили о нем только самое хорошее. Как теперь доверять информаторам? — я даже улыбаюсь в ответ. Вот кто всегда может рассмешить, а в ее судьбе для смеха не так много радости. — Я-то думала, он твой рыцарь на броневике! Выходит, все мужики как один сволочи. Одни — откровенные козлы, как твой Лёшка, другие — скрытые манипуляторы, как этот твой майор. Выбирай, мол, на какой яд тебе приятнее подсесть.

Я бессмысленно вожу пальцем по краю чашки, пытаясь поймать ход собственных мыслей. В голове — каша из обрывков сегодняшнего дня: унизительная сцена с фальшивой справкой, леденящее спокойствие Громова, когда он разбивает Лешику нос. И его же спокойное, циничное признание на ступенях прокуратуры.

— Он и не давал мне слова, Марин. Никаких обещаний. Он сказал «помогу» — и помог. Просто… его помощь оказалась с двойным дном. И он прав — я получила то, что хотела. Развод. Квартиру. Гарантии, что этот негодяй больше не сунется. Просто… не знаю, я ожидала чего-то другого. Большей честности, наверное. Мне казалось… — я замолкаю, сама не зная, что мне казалось. Что он увидел во мне что-то особенное? Смешная, наивная Алина. Когда ему это рассматривать во мне? Когда я в него перцовым баллончиком прыснула? Или когда я в автобусе на него блестки просыпала, или…

— Честности? — фыркает подруга, вырывая меня из собственных мыслей. — Дорогая, в наше время честность — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Особенно мужчины. Ты должна радоваться, что хоть так все обернулось! Он мог бы тебя просто послать подальше, разбирайся, мол, сама со своими семейными дрязгами. А он вписался, пусть и со своими тараканами и служебными интересами. Результат-то какой! Ты свободна! И квартира при тебе! Слава Богу, ты еще не успела воспользоваться моим глупым советом и связаться с этим двуликим майором. Выпей лучше чаю, остынет.

Я понимаю, что она права. Логически, по всем статьям — да, все сложилось лучшим образом. Угроза миновала. Я отбилась. Но где-то глубоко внутри, под слоем облегчения, сидит обиженный, наивный ребенок, который поверил в сказку про сильного защитника, появившегося из ночи, и теперь горько разочарован, обнаружив за рыцарскими доспехами холодный расчет штабного офицера.

— Ладно, — вздыхаю я, отпивая глоток горячего, чуть горьковатого чая. Он обжигает язык, и это отвлекает. Удается отвлечься хотя бы на физическую боль. — Он ведь и вправду ничего не обещал. Никаких тебе «я тебя спасу» или «положись на меня». Это я сама все придумала, нафантазировала, насмотревшись дурацких сериалов. “Золушку” надо было меньше в детстве читать, тогда бы и на Лешика бы не запала, и майора этого бы раскусила. Наверное, пора наконец повзрослеть и перестать ждать от жизни честности и простых решений. Главный подвох уже случился, его звали Алексей Курсаков. А майор Громов… он просто сделал свою работу. Жестко, цинично, без лишних сантиментов, но чертовски эффективно. Своего рода хирург, который вырезал опухоль, не особо заботясь о том, насколько больно пациенту, лишь бы результат был.

— Точно! — Марина улыбаясь кивает. — Усвоили урок, сделали выводы, движемся дальше. Что там у нас дальше по плану? — она задумчиво взгляд на потолок бросает, словно там есть подсказка. — Ах, точно, отметить твой развод! Минус один балласт из твоей жизни!

— Мама, мама! — Катя радостно к нам бежит, тыча зайцем мне в колено. — Смотли, заяц плачет! Он суп плолил! Весь плолил! Теперь он голодный и будет кушать твои тапки!

Она вся в розовых оборках и с размазанным по щеке шоколадом. В руках сжимает потрепанного игрушечного зайца.

Мы с Мариной переглядываемся, и через секунду взрываемся смехом. Эта маленькая выдумщица всегда умела разрядить самую тяжелую атмосферу своим детским, искренним восприятием мира.

— Нет, Катюш, мои тапки несъедобные, — сквозь смех говорю я, гладя ее по мягким, шелковистым волосам. — Они же кожанные, он их не прожуешь. Лучше давай ему печенье дадим. Вот, — я протягиваю ей тарелку с печеньем.

— Не хочет печенье! — настаивает маленькая егоза, ее большие голубые глаза начинают сверкать той самой детской непосредственностью и очередной задумкой. — Хочет тапки! Он так мне сказал! — она начинает весело хлопать в ладоши, явно довольная вызванным эффектом и нашим смехом.

Марина, все еще улыбаясь, разворачивается к окну и тянется за пакетом приготовленных конфет.

— Алина, — она паузу делает, из-за стола поднимается, в окно вглядывается. — Иди сюда. Срочно.

— Что такое? — в животе появляется знакомое неприятное чувство тревоги. Неужели Алексей? Он же не посмеет… Майор мне пообещал. Или я снова все не так поняла?

— Иди сюда, тебе говорю! — она почти шипит, не отрываясь от стекла. — Ты просто обязана это видеть. Немедленно.

Я подхожу к окну, и Катюша, подхваченная всеобщим волнением, бежит за мной, весело топая босыми ножками и снова начиная хлопать в ладоши.

— Машинка! Большая-плебольшая машинка! — радостно кричит она, указывая пальцем вниз, на улицу. — Как у дяди Болиса! Только челная!

Я смотрю туда, куда прикован взгляд Марины и рот сам приоткрывается от увиденного. Это… что… майор Громов?