Измена. Вернуть свою жизнь (СИ)

Глава 62 Ася

В зале для церемоний играет живая музыка: скрипка, виолончель и фортепиано. Будто напоминая мне, что есть что-то хорошее.

Марш, написанный Феликсом Мендельсоном еще в середине 19 столетия, востребован даже сегодня. Регистратор строит гостей по периметру помещения и готовится в тысячный раз произнести заученные временем слова.

Впервые вижу Диометра в костюме, отмечая, что он выглядит как-то иначе, солиднее что ли. Хотя это его прямая обязанность сегодня. Зойка прикрывает букетом невесты животик, стоя в центре зала. Находит меня среди остальных и улыбается. Через пару минут она гордо покажет собравшимся тонкое обручальное кольцо и будет принимать поздравления, пока я стану держать рядом подаренные букеты.

Уютный ресторан недалеко от центра, вокалистка с приятным голосом, работающая для нас весь вечер, вкусные блюда и закуски — день проходит хорошо. С грустью отмечаю, что он мог пройти прекрасно, будь рядом Марк. И, наказывая себя за подобные мысли, вонзаю французский маникюр себе в ладони. Надо уже выбросить эту чертову палку, которой постоянно ворошу прошлое.

Гости разъезжаются, Зойка устала и тоже просится домой.

Еще раз поздравляю новоиспеченных супругов и сажаю их в такси, предварительно упаковав все подарки. Мать ехать домой отказывается, потому решаю, что сегодняшнюю ночь она проведет у меня.

Добираемся до квартиры, и отправляю ее в душ, а потом укладываю в комнате, где ночевала Ольга. Только ей об этом знать не обязательно.

Ноги гудят. Только сейчас понимаю, как устала. Смываю с себя сегодняшний день и отправляюсь спать.

А наутро пробуждаюсь от запаха жаренных блинчиков и горячего какао. Из таких простых мелочей и состоит счастье.

Мама всегда мама. И в три, и в тринадцать, и в тридцать, и в пятьдесят три. Сладко потягиваюсь в кровати, на минутку вернувшись в детство, и отправляюсь приводить себя в порядок.

На столе ждут блинчики со сгущённым молоком и вареньем.

— Не знала, что у меня в холодильнике есть сгущенка, — говорю, макая блин в сладость, и тут же добавляю, — и сметана?

— А у тебя и нет, — мать сегодня куда лучше выглядит, чем вчера, — я, как это вы говорите, метнулась в магазин.

Усмешка скользит по моему лицу, пока жую блин. Они тонкие и таят во рту, объеденье. А вот я так и не научилась печь такие, оставив пальму первенства за матерью. Ведь у неё всегда борщ жирнее, пироги пышнее, оладьи вкуснее, холодец застыл, а не каша какая-то. На то она и мама.

— Чего парня своего от нас прячешь? — усаживается напротив и дует на какао.

— Мам, мне не пятнадцать, — беру очередной блинчик, — и это не мой парень.

— А кто?

В очередной раз приходится рассказать о Борисе.

— Вот ты неблагодарная, — отпивает мать напиток. — Мальчик старается, а ты чего носом вертишь?

Перестаю жевать, удивляясь такому повороту событий.

— Правильно сказала: тебе не пятнадцать, тридцать скоро, слава Богу, — отчитывает мать.

— Я вообще-то ещё замужем.

— Это поправимо.

Смотрю на её спокойно лицо и коробит цинизм, с которым она так просто раздаёт мою руку и сердце.

— А тебе вообще плевать на мои чувства? — решаю поинтересоваться.

— Ася, какие чувства? Ты его даже не знаешь! Может, он поможет выбраться из твоей зависимости.

Задыхаюсь от возмущения, будто мы обсуждаем мой алкоголизм. Родная мать бросает меня в объятья незнакомого мужчины, которого видела один раз в жизни, и то мельком.

— А ты знаешь⁈ Вот ты вообще в курсе, кто он и что? С чего ты взяла, что лучше остальных разбираешься в жизни⁈ За Зойку решила, кем она будет, отцу всю жизнь говорила, как поступать, меня тоже хотела лишить мечты!

— Ася!

— Что Ася⁈ — бросаю блин на тарелку. К чёрту. Всё так хорошо начиналось, только, видимо, никогда уже хорошо не будет. Всегда найдётся кто-то, кто натаскает в душу дерьма. — Откуда тебе знать, что твориться вот здесь! — с силой стучу себя в грудь. — Думаешь, как с флешкой? Записала данные, потом отформатировала, и двперёд?

Она молча слушает, пока я вылью всю тираду.

— Ты даже за Валентина Николаевича решить хотела, но руки коротковаты, дотянуться не смогла, — часто дышу, раздувая ноздри от злости. Вижу, как желание матери ответить, угасло, как она делается меньше и опускает голову, задетая за больное. Смотрит в стол, потом поднимается и выходит. А я продолжаю сидеть, не в силах сдвинуться, потому что внутри два чувства. Одно уверяет, что я права, другое говорит, какая я сволочь.

Через три минуты мать возвращается, одетая в темно-синее платье.

— Я лишь хотела, чтобы ты не была одна, — решает оставить за собой последнее слово. — Одиночество убивает.

Идёт к выходу, надевает туфли.

— Мам!

Нет ответа. Лишь хлопнувшая дверь и стук каблуков по кафелю.

— Ну ты и су. а, — говорю сама себе, закрывая лицо руками.

Устраивать сцены на улице не в ее правилах. Не хочу догонять и виниться на людях. Всем следует остыть. Лучше приеду к ней вечером, а пока звоню Зойке, чтобы узнать, как ей в новом качестве.

Она смотрит фото, сделанные одним из гостей, и делится впечатлениями вчерашнего дня. Спустя полчаса, когда интересуется, что у меня нового, рассказываю о матери.

— Я позвоню ей, успокою, — обещает.

У Зойки талант: подбирать нужные слова, не сердиться и забывать глупые обиды. Она может наговорить мне миллион ужасных слов, потом перезвонить, как ни в чем не бывало, и весело рассказать о забавном случае. Не было в ее действиях притворства, она вспыхивала как спичка и, погаснув, снова смеялась и помогала расслабиться окружающим.

— Давай, подъезжай на остатки торта.

— Да нет, проведи этот день с мужем.

— Как хочешь. Ладно, пока.

Она отключается, а я доедаю блины и долго валяюсь в кровати. Около шести покупаю пирожные для примирения и отправляюсь в отчий дом.