Измена. Забудь обо мне

48

— Что говорит доктор?

С тревогой слежу за Гордеевым. Оброс и еще больше похудел. Глаза лихорадочно блестят. И самое неприятное, что я вижу, как он отводит взгляд, когда начинаю вопросами прессовать. Бесит ужасно.

Не понимает да, что волнуюсь. Что же дубина-то такая. Опасаться нечего. Мы здесь в его квартире, я пользуюсь всем, чем только можно. Веду быт, лезу в его дела (Яр правда не знает, но на всякий случай держу руку на пульсе в его магазинах). Все успеваю. Такая я функциональная. К работе приучена. Все могу! Ради Яра не сплю и что? Зато успеваю!

Какие ему доказательства нужны, ведь как божий день яснее ясного. Останусь с ним при любом раскладе. Что бы не произошло!

— Как дочка, Алён? — переводит разговор в безопасную плоскость.

— Нормально, — отмахиваюсь. — Скажи прогноз какой у тебя?

Выжидающе смотрю в глаза. Давай, Яр, говори. Он зависает в пространстве взглядом. Будто немеет и в самой глубине считываю вялую обреченность и максимально страшное беспокойство. Нет-нет-нет. Все будет хорошо. Улыбаюсь через силу, всем видом показываю — все отлично.

И вдруг глухой голос, словно не его.

— Жить буду.

Ноги отказывают. Сажусь на самый краешек стула, едва не промахиваюсь. Что за слова и как их понимать. Руки начинают противно дрожать. Говорила же не таскать тяжести, не усердствовать на тренажерах. Говорила же!

Какая спина выдержит, когда бегал как ошпаренный, м? Предупреждала же.

— Ярик …

— Сделали мне тут одну штуку, — морщится, — в голову не бери. Я сейчас немного на лешего похож.

Протягиваю руку к экрану, машинально глажу. Вздрагиваю от того, что изображение прыгает и отдергиваю тут же. Боюсь сбить. Мне хватает секунды, будто к его лицу прикоснулась. Пальцы жжет. Переполняет нежное чувство, затапливает теплом и всепоглощающей ласковостью.

Я скучаю. Как я скучаю.

— Больно? — глотаю жалость, не дай бог увидит.

Ободряюще улыбается. Пытается приподняться, но тут же откидывается назад. Замечаю, как из-под подушки торчат ремни. Господи, страшно как. Он незаметно пытается задвинуть их глубже.

— Терпимо. Линь обещает улучшение. Так что все хорошо. Где Катя?

— Укачивают, — забываясь, задумчиво тяну.

Приедет домой, будет лежать и восстанавливаться. Мысли в голове испуганным зайцем скачут. Может поехать к нему? А его маму на хозяйстве оставить? Не могу, когда он там один. Валентина Владимировна Катюшу с рук теперь не спускает. Всю ночь пронянчила. Я крайне удивлена, но Катя приняла ее беспрекословно. Молчит, улыбается.

Мысль становится крепче. Если что Сеня поможет с магазинами, он и так правая рука Яра. А с букетами … Доделаю заказы, остальные смещу на неделю. Яр важнее. Он главнее всего.

— Кто?

Камера дергается и лицо Яра становится беспокойным. Он возится, никак не настроит резкость. И я начинаю паниковать. Гордей ничего не знает о своей маме. Нужно как-то помягче.

Понятия не имею, как все воспримет, но женским чутьем понимаю, я единственный мост между ними. Если сломаюсь, то все, хрустальное эфемерное общение может закончится так и не начавшись.

Яр суровеет. Мышцы лица приходят в движение, скулы острые, порезаться можно. Может думает, что … Да нет! Здесь точно не про Сергея. Мысли дурацкие. Но кто же знает, что у Гордея на уме. Рассеянно улыбаюсь и ухожу от ответа. Настроение не то у него. Рисковать не стоит.

— Маятник укачивает, — решаю не волновать.

Лицо разглаживается. Расслабляется.

— Ты как там? Справляешься?

— Нормально все. Вот, — показываю, — заказали двенадцать огромных букетов.

— Надрываешься, да? Я разве мало оставил?

— Дело не «в оставил». Дело в том, что не хочу ничего бросать. Вот и все. Нам лишние деньги не помешают. Кстати, Яр, я тут знаешь, что придумала? Может квартиру мою продать и назад хотя бы один сервис выкупить? Мы с Катюшкой катались в ту сторону. Заваливается он, — мне правда жаль. — Не справляется владелец. Ты как думаешь?

Яр мрачнеет. Раздувает ноздри и отворачивается. Вижу, как на шее выступают жилы. Я тяжело вздыхаю. Почему он так? Вот я же своими поступками всю серьезность нашей дальнейшей жизни доказываю. Почему не принимает? Не нужна мне эта квартира.

— Я ее тебе купил. Тебе! Предлагаешь назад забрать? Ты так обо мне думаешь?

— Хватит геройствовать, — тоже начинаю злиться. — Казна пуста. Давай думать, что дальше делать. Надо же нам выходить из положения.

— Нам? — внимательно всматривается.

— Нам.

Подтверждаю.

Да, я думала над этим. Возможно, приезд его матери пододвинул рамки, не знаю. А возможно я повзрослела и поняла, что жизнь про другое. Не про обиды и месть, не про измены и разводы из-за принципа. Жизнь — это всепрощение и любовь. И поддержка.

— Значит, дальше вместе?

— А должно быть как-то по-иному?

Яр проталкивает тугой ком. Вижу, как судорожно дергается горло. И самой хоть плачь. Обнять бы. Хоть на миг обнять и пригладить непослушные волосы. Хоть немножечко.

— Я тебя очень люблю, Алён. Очень.

— Яр, — запинаюсь, — ты знаешь, я …

— Алёна-а, мы проснулись, — веселый голос раздается почти рядом.

Валентина Владимировна с улыбающейся Катюшей появляется в зоне видимости. Они гулят, становятся рядом, а потом его мама замечает сына.

Яр так напряженно смотрит в камеру, что она тушуется, опускает глаза.

— Сынок … — сдавленно произносит.

— Что она у нас делает?

Резко и непримиримо спрашивает.