Как я нашла сына ректора-дракона и свое счастье

Глава 5

– Он так же дразнил моего отца, когда тот оказался в лабиринте.

Мы шли среди серых стен живой изгороди, стараясь держаться так, чтобы логово Румпелина все время было в одном направлении. Красных ягод становилось все больше. Мое богатое воображение не желало униматься: я невольно представляла, что это кровь несчастных пленников лабиринта, которых не успели освободить.

– И отец тоже дохнул в него огнем, – продолжал Эрик и усмехнулся так, что мне сделалось холодно. – И подпалил гадину! Слышала бы ты, как визжал Румпелин!

Я поежилась. Посмотрела по сторонам – в лабиринте царила тишина, в воздухе по-прежнему вились снежинки, и нет, меня знобило не от выражения лица Эрика: здесь и правда сделалось холоднее.

– Чувствуешь? – спросила я, растирая руки. – Морозит.

Эрик поднял голову к низкому серому небу. Интересно, здесь всегда так? Приходит ли в этот мир солнце? Может, тучи разбегаются, и по синему весеннему небу бегут барашки облаков?

Ох, вряд ли. Это дом чудовища, и здесь все, как у Румпелина в душе: сумрачно и безжизненно.

– Первое испытание, – произнес Эрик и накинул на меня свой плащ. Драконы практически не испытывают холода – внутренний огонь позволяет им спать на снегу январской ночью, и зимнюю одежду они носят, в основном, для того, чтобы лишний раз не раздражать окружающих.

– А сколько их всего будет? – поинтересовалась я, кутаясь в теплые складки. От плаща пахло дорогими духами, кожей и ректором Брауном, и у меня шевельнулись волосы от томительно сладкого чувства.

Какое-то время этот запах останется со мной, когда я сниму плащ и отдам хозяину…

– Понятия не имею, – признался ректор. – Отец довольно быстро меня нашел. Мы вернулись домой прямо от ступеней…

Эрик прибавил шага, и я поспешила за ним.

– А потом? Вы с ним помирились?

Некоторое время ректор шагал молча. Мороз усиливался – я подняла воротник повыше, но невидимые студеные пальцы все равно рылись в волосах и дергали за уши. Ноги в домашних туфельках заледенели.

– Помирились, – неохотно признался Эрик. – Румпелин подтверил, что я сын своего отца и наследник его гнезда. Дядя Олав к нам больше не приходил. Но отец все равно плохо жил с моей матерью. Она его не простила.

– Он же нашел тебя, – сказала я, пряча замерзающие руки в складках плаща. – И вернул домой. Полезть в такой ужас – это, знаешь ли, подтверждение любви.

Эрик хмуро покосился в мою сторону.

– Ты сомневаешься, что я люблю Витти?

Я понимала, какой он ожидал ответ. Ответила уклончиво:

– Ты очень сильно на него кричал.

Ректор фыркнул.

– Я бы посмотрел, как ты кричала, если б он уничтожил плоды твоих трудов.

В каком-то смысле я понимала Эрика. Однажды мать оставила вязание на скамейке, а я переложила его в сторону, и несколько связанных рядов распустились. Мать тоже кричала, даже оплеуху дала – на всю жизнь я научилась с уважением относиться к чужому труду. Хотя, наверно, поняла бы это и без воплей.

– Мы хотели все исправить, – сказала я. – Есть ведь вещи, которые можно починить, правда?

Эрик усмехнулся.

– Это ведь время жизни. Я же не плюхаюсь в грязной обуви на белые простыни? Потому что ценю твой труд.

Я понимающе кивнула. Любую пыль и грязь можно отчистить направленным заклинанием, это совсем не трудно, и дело тут, наверно, не в труде, а в уважении. Кто-то что-то делает для тебя, а ты это понимаешь и признаешь.

– Мне и хотелось, чтобы Витти все понял, – ответила я. – Мы должны были все убрать и подготовить к твоему приезду. Да, он разбил витрину – вот и потрудился бы. В следующий раз уже не лупил бы мячом у стекла.

Эрик усмехнулся. На мгновение мне показалось, будто я страшно его раздражаю. Он отец, он хороший отец, он знает, как воспитывать сына. В конце концов, я видела по-настоящему плохих папаш – они колотили детей смертным боем и держали на хлебе и воде.

“Папа, папа, теперь ты будешь меньше пить? – Нет, сынок, теперь ты будешь меньше есть!”

Эрик Браун был не из таких. Но и строгость его зашкаливала. Иногда мне казалось, что после расставания с женой он похоронил себя заживо в своих сумрачных покоях и не хотел искать выход.

– Ты все-таки сомневаешься, – лабиринт свернул в сторону, вывел нас к пустому замусоренному фонтану, и я поняла, что уже не чувствую ни ног, ни кончика носа. – Ты все-таки думаешь, что я не люблю своего сына. Что я плохой отец.

– Я ничего такого не говорила, – прогнусавила я, спрятав нос в кулаке и пытаясь хоть как-то его отогреть. – Если бы ты не любил, нас бы сейчас тут не было.

Почему иногда должно случиться что-то страшное, чтобы мы поняли настоящую силу своей любви? Как это неправильно и жестоко! Почему нужно потерять бесконечно любимое существо, чтобы увидеть, как ты его любил на самом деле?

– Если бы я любил, нас бы тут тоже не было, – вздохнул Эрик. Мы обошли фонтан – в центре стояла бронзовая статуя мальчика, который держал в руках дудочку и смотрел насмешливо и дерзко, и мне вдруг почудилось, что это и есть Румпелин.

Не бесформенное чудовище, не паук – такое вот насмешливое злое существо, который питается и забавляется горем родителей, потерявших детей. Возможно, его самого когда-то потеряли, и он пришел в этот лабиринт и начал жить здесь, и так и не повзрослел.

Статуя вдруг шевельнулась – мальчик вытянул голову на удлиннившейся гибкой шее, заглянул мне в лицо веселыми мертвыми глазами и раскрыл рот – пасть, полную острых зубов.

– Увидела! – заверещал знакомый голос. – Узнала!

И страшный удар в лицо отправил меня во тьму.