Лекарь из другого мира

ГЛАВА 12

ДЖААДИ

— Что еще за алиргия? — спросил брат, как только за доктором закрылась дверь. Слово, только что прозвучавшее из уст Александра, в его пересказе звучит чужеродно, криво, будто он пытается выговорить проклятие на незнакомом языке. Торан хмурится, и в его взгляде читается всё то же недоверие ко всему, что исходит от этого чужака.

Когда это говорил Александр, то слово не пугало. Оно звучало как объяснение, как часть его странного, но такого уверенного мира. Или всё дело в самом мужчине? В том, как он произносит слова — спокойно, глядя прямо в глаза, не повышая голоса, но заставляя слушать? Он как-то умеет успокоить. Даже когда сообщает, что твои ноги не ходят из-за тебя самой. Даже когда говорит, что это лечится только твоим желанием. Даже когда прикасается к твоей руке и от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

Я отворачиваюсь к стене, чтобы брат не видел моего лица. Потому что щёки горят, и я не могу объяснить почему.

Я почти до самого утра прокручивала наш с ним ночной разговор. Каждое его слово и его каждый взгляд. Я пыталась найти в них скрытый смысл, подвох, ловушку — и не находила. Только странное, пугающее тепло где-то в груди. А после мужчина и вовсе мне приснился. Не как враг и не как спаситель. Просто приснился — сидящим на том же стуле, что Торан сейчас, смотревшим на меня своими голубыми глазами, в которых вдруг оказалось столько тепла.

Было так стыдно, когда я проснулась и вспомнила этот сон. Невеста нурджана, опозоренная беглянка, калека — и вдруг такие мысли о чужом мужчине.

Брат наутро был бодр и свеж, всё как и обещал врач. Торан потягивался, хрустел шеей и явно не подозревал, что ночью спал не естественным сном, а под действием снотворного. Он и не понял, что с ним что-то было. И это открытие заставило меня взглянуть на Александра иначе. Александра и впрямь стоило опасаться. Он легко, почти играючи, избавился от Торана, позволяя нам поговорить наедине. Что, если бы он захотел не просто поговорить? Что, если бы у него были другие намерения? От этой мысли внутри всё похолодело. Но тут же пришла другая: он не сделал ничего плохого. Он просто говорил. И слушал.

А после завтрака мне действительно стало плохо. Нам принесли еду — кашу с какими-то ягодами, чай, булочку. Я заставила себя все съесть, понимая, что силы нужны. Я сначала не придала этому значения, списывая всё на волнение от приезда отца, которое росло с каждым часом. Но становилось лишь хуже. Тошнота подкатывала к горлу, кожа начала зудеть, а когда я посмотрела на руки, увидела эти странные красные пятна.

— Я не знаю. Наверно, непереносимость какой-то еды, — сделала предположение, не зря же доктор спрашивал про то, что я ела, и касался пятен…

Ох… эти его касания… Я снова чувствую их на своей коже — лёгкие, профессиональные, но отчего-то такие пронзительные. Его пальцы, сухие и тёплые, скользящие по моей руке.

Сердце забыло, как биться. Я замерла, вспоминая этот момент. Я задержала дыхание… Ну нельзя же так касаться невесты нурджана! Нельзя смотреть ей в глаза так, будто она не собственность, а человек. Нельзя говорить с ней как с равной, будто её мнение что-то значит.

Но он нарушал все правила. Потому что и не знал их. Потому что был из другого мира, где, возможно, всё устроено иначе. Где женщины могут говорить, где их слушают, где к ним прикасаются не как к вещи, а как к… Я не знала, как назвать это чувство.

— Почему с тобой всё не так, Джаади? — спросил угрюмо брат, и в его голосе прозвучала не злость, а усталая обречённость человека, который устал разбираться с чужими проблемами. — Я ел то же, что и ты.

Мне нечего было ответить. Я и сама не знала, почему со мной «всё не так». Почему я не могу быть покорной дочерью, счастливой невестой, удобной женщиной. Почему во мне живёт эта проклятая вольность. Почему сердце колотится от прикосновения чужака. Почему вместо того, чтобы молиться о выздоровлении, я боюсь его наступления — потому что тогда меня отведут к нурджану.

Я промолчала. Только сильнее вцепилась в одеяло и уставилась в стену, где за маленьким окном шумело море. Море, которое я увидела впервые и которое, кажется, навсегда останется символом всего, что мне недоступно.

Через пять минут вернулся доктор. Я услышала его шаги в коридоре ещё до того, как он вошёл — уверенные, быстрые, но не тяжёлые. Он самолично принес мне таблетку и стакан воды.

— Я узнал у Элоди, что на завтрак были ягоды. Малина, — сказал он, подходя ближе, — Скорее всего, это они вызвали такую реакцию, — он остановился у края кровати, — Больше их лучше не есть.

— Хорошо. Спасибо, — ответила я тихо, глядя на таблетку.

И вместо того, чтобы просто поставить стакан на тумбочку и положить рядом таблетку, как сделал бы любой другой, он протянул их мне прямо в руки. Его пальцы коснулись моих, когда я принимала стакан. Едва заметно, случайно, но этого оказалось достаточно, чтобы по телу снова пробежали мурашки.

Я снова смутилась. Опустила глаза. Только бы он не заметил. Только бы не понял, что со мной творится от каждого его прикосновения.

— Я ухожу к пациентам. Если состояние не улучшится, то зовите Элоди, мою помощницу. Она на посту в середине коридора.

Кивнула.

Он задержался на пороге на секунду, что мне показалось, что он хотел что-то добавить, но затем просто вышел.

Я выдохнула, и выпила таблетку.

Лекарство помогло, через полчаса мне стало хорошо, будто ничего и не было, даже краснота сошла с рук.

Я откинулась на подушку, чувствуя невероятное облегчение. И вдруг вспомнила.

Со мной такое уже было, когда я попробовала другие ягоды. Прошлым летом, одна из женщин принесла с рынка горсть ярко-красных лесных ягод, угостила меня. Я съела всего несколько штук, и кожа покрылась красными пятнами, но тогда тошноты не было, и всё прошло само за пару часов.

Торан становился напряжённее с каждым часом. Сначала он просто ходил по палате из угла в угол, как зверь в клетке — пять шагов туда, пять обратно. Потом начал выходить в коридор, выглядывать в окно, вглядываясь в горизонт. К полудню его молчаливое ожидание сменилось глухим раздражением: он бросал короткие, злые фразы в пространство, и то и дело потирал переносицу — жест, который я знала с детства.

Он ждал отца. Но его все не было.

Помощница доктора, которую звали Элоди, вполне милая и добрая девушка, тоже чем-то ему не понравилась. Я заметила это ещё утром, когда она принесла завтрак. Торан тогда промолчал, но его взгляд, провожавший её до двери, был тяжёлым.

— Вот, Джаади, до чего распущен этот мир и женщины в нём. К этому ты убегала? Крутить задом перед чужаками? — рыкнул он, и я вздрогнула от неожиданности. Его слова были настолько несправедливыми, настолько дикими, что я сначала не поняла, о ком он вообще говорит.

Я не поняла к чему он. Элоди, вообще-то, не вертела перед ним ничем. Она вошла, просто прошла мимо него к моей кровати. На ней была нормальная, скромная одежда — длинное тёмное платье и такой же, как у доктора, белый халат поверх, застёгнутый на все пуговицы. Ничего открытого, ничего вызывающего. Она поставила спокойно поднос с едой на тумбочку, вежливо поинтересовалась моим самочувствием, спросила, не нужно ли чего, — и ушла. Всё. Даже лишнего взгляда на Торана не бросила.

Торан же злился и негодовал. Для него само присутствие женщины, которая не прячет взгляд, которая свободно ходит по коридорам, разговаривает с чужими мужчинами и даже — о ужас! — работает наравне с ними, было оскорблением. Он не мог этого сформулировать, но чувствовал: этот мир бросает вызов всему, на чём держалась его вера в правильное устройство жизни. И его бессильная ярость искала выход в обвинениях, которые были смешны и нелепы.

Ближе к вечеру, когда нервы у него было совсем на исходе, мы, наконец, получили записку, присланною отцом. К нам уже несколько раз заходил врач, но не давил, видел, что мы и сами не понимаем, что происходит и чего ждать.

Брат прочитал первым, стоя у окна, и я видела, как его плечи сначала напряглись, а потом чуть опустились — не от облегчения, скорее от принятия неизбежного. Он молча протянул мне тонкий листок.

«Если лекарь согласен, то начинайте лечение. Мы прибудем через три дня»

Я перечитала дважды. Два предложения, решивших мою судьбу.

Меня волновало лишь одно: «Кто это мы?»