Лекарь из другого мира

ГЛАВА 6

АЛЕКСАНДР

— Ты знаешь кто такой Нурджан? — спросил Элоди.

— Нет. Но я бы не стала с ними связываться, — нахмурилась помощница, — Варвары.

— Кто варвары? — к нам заглянула Александра, — Что случилось? Все такие взволнованные.

— На нас напали…

— Просто жаждали консультацию, — улыбнулся я, — Чрезмерно настойчиво.

Варвар ушел через полчаса, как действие препарата закончилось. Я не был уверен, что он привезет девушку, нуждающуюся в помощи. Но он не сыпал больше угрозами, и взгляд был хоть и недовольный, но не яростный. Значит, все же принял меня всерьез.

— Доктора хотели похитить, — продолжала Элоди.

— Правда? — теперь уже Александра улыбалась.

— Восточные варвары услышали слухи, что он маг-чародей и примчались требовать исцеления.

Александра перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло понимание, которое бывает у людей, слишком близко познавших болезнь. Она знала цену чуду и знала, как тяжело быть тем, от кого его ждут.

— Так и есть, — сказала она мягко, — Вас многие называют волшебником.

Такое сравнение хоть и льстило, но добавляло проблем.

— Ладно, девушки, давайте работать, — отвлечёмся на рутину, она всегда была лучшим лекарством от тревоги, — Элоди, у нас всё без изменений? Как график? — спросил я, возвращаясь к своему столу и листая журнал записей.

— Похоже, у Говарда начался кризис, — вздохнула Элоди, сразу переключаясь на дела, — Не хочет ни с кем общаться, на процедуры идти отказывается. Заперся в своей комнате. Я стучалась — не открывает.

Говард Блайм — паренёк лет двадцати, страдающий тяжёлым заиканием. Не врождённым, а развившимся после какого-то потрясения в подростковом возрасте, о котором он упорно молчал. Я обычно не берусь за случаи, где возможно замешана психосоматика, но ему не смог отказать. Он пришёл ко мне с глазами, полными такой бездонной надежды и стыда одновременно, что я увидел в нём не просто пациента, а ещё одного человека, раздавленного жестокостью этого мира, будь то люди или обстоятельства. При этом я значительно снизил стоимость лечения, потому как гарантию дать не мог.

— Я поговорю с ним, — тут же включилась Александра, и в её голосе зазвучала та самая твёрдая, которой не хватало многим. Ей действительно нравилось общаться с пациентами, находить к ним подход. Она умела слушать, не перебивая, и задавать такие вопросы, что люди сами раскрывались. В нашем мире из девушки бы вышел отличный психолог.

Я посмотрел на нее, и на меня нахлынула внезапная, острая грусть. Прямо как удар под дых. Олеся как раз и была социальным работником. Она устраивала сирот в семьи, помогала жертвам насилия найти приют, вступалась за стариков, которых хотели выселить. Ей нравилось помогать людям находить силы, добиваться справедливости, пусть и маленькой. Её энергия, её непоколебимая вера в то, что можно что-то изменить, были для меня маяком. И как же несправедливо судьба обошлась с ней. Та, кто давала другим надежду, сама оказалась в ситуации, где надежды не осталось.

Я обещал себе и ей двигаться дальше, жить здесь и сейчас. Я старался. Каждый день. Заполнял время работой до предела, строил планы, лечил, учился, даже находил моменты для простых человеческих радостей. Но иногда всё же накатывало. Тихая, глухая волна тоски, которая просачивалась сквозь все барьеры. Она приходила неожиданно.

И с появлением Александры в лечебнице это стало случаться чаще. Александра, сама того не ведая, становилась мостом через годы и миры, по которому ко мне пробирались призраки того, что я потерял.

Спустя час Говард был на токах. Спокойный, хоть и с покрасневшими глазами, он покорно сидел в кресле, пока аппарат мягко гудел. Александре удалось с ним договориться. Я даже не сомневался. В её арсенале было какое-то волшебство иного рода — чисто человеческое, основанное на искреннем участии. Она не давила, не уговаривала. Она просто пришла, поговорила, дала понять, что его боль видна и имеет право на существование. И этого оказалось достаточно, чтобы он снова решил бороться.

А вот сама девушка выглядела сегодня подозрительно задумчивой. Выполнив свою миссию, она замерла у окна, глядя куда-то вдаль, но не видя ни бегущих по небу облаков, ни суеты на улице. Её обычная нежная улыбка куда-то испарилась, оставив после себя лёгкую тень тревоги на лице.

— Что-то вы сегодня задумчивая? — осторожно спросил я свою бывшую пациентку, — Всё в порядке?

— Да, — она отвела взгляд. Так, значит, все же что-то произошло, — Это из-за Говарда? — предположил, думая, что чужая драма могла её растревожить.

— Нет, — она покачала головой, — Девушка, что ему нравилась, приняла предложение другого. А он отчаялся и не хотел больше продолжать лечения, так как не видел смысла теперь. Она произнесла это с лёгкой грустью, но явно это была не её боль.

Я помолчал, давая ей время. Потом решил зайти с другой стороны, сменив тему на что-то, что обычно вызывало у неё светлые эмоции.

— Как там дела у мистера Демси? — спросил о её муже.

— Всё хорошо, — она тут же улыбнулась, и эта улыбка была искренней и тёплой. О своём муже она всегда говорила с добротой и любовью.

— Но в чём же всё-таки дело? — настаивал я мягко, — Вижу, что что-то вас беспокоит.

— Так заметно? — она смущённо улыбнулась, уже не пытаясь отрицать.

— Уже успел вас немного узнать.

Она глубоко вздохнула, как бы собираясь с духом, и её пальцы невольно коснулись низа живота.

— Я жду ребенка… — выдохнула она, — И я боюсь.

Признание вырвалось тихим шёпотом, словно она боялась, что его услышат стены.

— Фредерик говорит, что всё будет хорошо, но этот страх… он где-то внутри... Я не могу его прогнать.

Я знал её историю и понимал.

— У вас же нет детей?

Вопрос ударил прямо в незажившую рану.

— Нет, — ответил, и голос мой прозвучал глуше, чем я хотел, — Мы не успели…

Олеся никак не могла забеременеть, а потом выявили проблемы с зачатием. Мы долго лечились. Бесконечные анализы, гормональная терапия, попытки ЭКО, которые не увенчались успехом. Это была отдельная, тихая война, полная надежд и разочарований. И возможно, эти гормональные сбои, эти долгие вмешательства в организм и привели в итоге к болезни.

Вот опять… Как этой девушке удаётся так точно, даже не желая того, касаться самых больных мест?

И вроде разговор шёл о ней, о её страхах, но внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный клубок.

— Уверен, вы будете замечательной мамой.

— Спасибо, — её взгляд смягчился, в нём появилась капелька того облегчения, которое даёт разделённое бремя. Она кивнула и вышла, оставив меня наедине с нахлынувшими воспоминаниями.

Она ушла, а я ещё остался в кабинете, засиживаясь допоздна, отчего-то не желая идти в свою комнату. Пустая, тихая комната наверху казалась сейчас особенно безжизненной. Здесь, среди запахов лекарств, под мерцающим светом масляной лампы, среди книг и инструментов, я чувствовал себя на своём посту.

В коридоре послышался шум.

Я встрепенулся. Усталость как рукой сняло. Это было не похоже на обычные ночные хлопоты.

Что там случилось?!

Распахнул дверь, чтобы посмотреть, как мне навстречу, заполняя собой весь проём, вошёл утренний варвар. Он нес на руках девушку. Она была одета в наряд, напоминающий паранджу, даже лицо скрывала вуаль полупрозрачной ткани, оставляя лишь прорезь для глаз. И эти глаза…

Они были необычного фиолетового цвета.

Такие вообще бывают?!

Наши взгляды встретились. И я замер.

ДЖААДИ

— Скажи спасибо, что я не отходил тебя плетьми, — отец был зол. Лицо оставалось спокойным, но я знала какой он в ярости.

Я видела это однажды, когда он наказывал пленного разбойника. Та же ледяная неподвижность, тот же блеск в тёмных, как смоль, глазах. Но тогда гнев был направлен на врага. Теперь — на меня. Его собственную кровь.

Еще бы, дочь проявила не просто непослушание, а непокорность.

Я попыталась сбежать. После сговора с нурджаном. Это был вызов не просто его родительской власти, а всему порядку вещей, чести рода, договорённостям, скреплённым словом и золотом. Это был плевок в лицо традициям, которые для него были прочнее горных скал.

Грех.

— И если бы не это… Твоя кожа должна быть чистой и привлекательной для мужа. А теперь… — он медленно, с отвращением, посмотрел на мои ноги — неподвижные, лежащие под тонким одеялом. Синяки, ссадины, ушибы — всё это сошло бы. Но неподвижность… это клеймо, позор, который не смоешь.

Я не знала, радоваться ли мне…

Я сильно ударилась. Мне почти удалось сбежать. Я продумала всё: дождалась ночи, когда стража у входа дремлет, проскользнула по дому как тень. Знала тропы в горах с детства, куда редко заходят даже пастухи. Но на узкой тропе над обрывом, я неудачно оступилась на скользком от ночной влаги камне и полетела вниз.

Мысль была одна: «Только не кричать».

Думала, что сломала, но всё же, стиснув зубы до боли, получилось встать. Невыносимая боль пронзила всё тело от поясницы, но страх быть пойманной был сильнее. Я продолжила путь, хромая, опираясь на скалы, каждое движение давалось с трудом. Но я шла. К свободе.

Но меня настигли. Я была слишком медленной, хотя и успела спуститься в долину и даже миновать первый перевал. Отец отправил в погоню брата, Торана. Он настиг меня на рассвете. Не сказал ни слова. Он молча взвалил меня на своего коня и повёз обратно.

А по возвращении домой, когда меня сняли с седла и попытались поставить на землю, ноги отказали. Просто не слушались. Правая еще немного шевелилась, а вот левая — нет.

Знахарка бормотала заклинания, мазала ноги зловонными мазями, но становилось только хуже. Страх в глазах отца сменился сначала яростью, потом холодным, расчётливым отчаянием.

Мир так огромен, а я заперта в четырех стенах.

Но может быть, я и смирилась со своей судьбой, но когда услышала имя нурджана, в груди словно что-то надорвалось.

Карьян.

Я помнила, как он смотрел на меня в прошлый приезд к отцу.

Его липкие взгляды скользили по фигуре, будто я уже была его.

У него уже есть жена. А меня он захотел взять второй.

И наложниц у него много…

А еще ходят слухи о его жестокости не только в боях, но и с женщинами.

— Отец, пожалуйста, — просила я родителя, но он был глух к моим мольбам и ничего не желал слышать.

Карьян очень богат и уважаемый кньяр на всем юге.

Его предложение он счел за честь, а мое мнение никого не интересовало.

— Твой долг — принести пользу роду.

— Но отец… Он жесток. Неужели нет никого другого? — пыталась достучаться до него. Я называла имена молодых воинов, которых знала с детства. Слёзы подступали к глазам, но я глотала их, зная, что плач вызовет только презрение.

— Мужчина и должен быть сильным и жестким. Иначе кто вас, женщин, защищать будет?! Кто обеспечит тебя и твоих детей? Ты думаешь, твоя мать была несчастна со мной? В его голосе прозвучало настоящее недоумение. В его мире сила и жёсткость были синонимами безопасности и благополучия.

— Нет, отец… — как объяснить, что я не такая как мать, а Карьян тоже другой.

— Ты полюбишь мужа, как и положено жене.

Не знаю, откуда во мне взялась эта вольность. Возможно, её посеяли во мне сказки странствующих путников о дальних страннах. Или наблюдение за свободным полётом орлов над ущельями. Она жила во мне с детства, как дикий цветок, пробившийся сквозь каменистую почву. Я не могла, как другие девочки, часами сидеть, вышивая узоры. Мне нужно было бегать, лазить по скалам, спорить с братьями.

Я смотрела на бескрайние степи, уходящие за горизонт, на вершины далёких синих гор, окутанных тайной, и они манили меня. Не как красивая картина, а как обещание. Обещание мира, большего, чем наш дом, большего, чем воля одного человека. Мира, где можно быть не Джаади, дочерью вождя, предназначенной для выгодного обмена, а просто собой.

Прошло два дня. Отец больше не приходил.

Я была для него теперь не дочерью, а проблемой, которую нужно было решить до приезда нурджана. Его гордость была ранена моим побегом, а теперь — ещё и моим состоянием. Он не мог смотреть на меня, на живое воплощение своего провала как вождя и отца.

Лишь Алиша приходила каждый день. Беременная жена отца. Её живот уже был заметен под свободным платьем. После положенного срока траура в два года по моей матери он женился второй раз на молодой, почти моей ровеснице. Это было обычной практикой — молодая жена была символом его силы и процветания.

У нас с ней были хорошие отношения. Мне не за что было её ненавидеть. Она не вытесняла память о матери, не пыталась командовать. Она была тихой и смиренной, относилась ко мне не как к падчерице, а скорее как к старшей сестре, иногда даже ища у меня совета в вопросах домашнего хозяйства.

— Алиша, есть какие-то новости? — спросила ее, все еще надеясь, — Они сообщили Карьяну? Может, отец одумался? Может, посчитал позорным отдавать калеку и расторг договор?

— Нет, Джаади. Свадьбе быть.

— Но…

— Отец нашел целителя.