Лекарь из другого мира

ГЛАВА 9

ДЖААДИ

— Хорошо. Спасибо за подробности. Теперь, чтобы понять точнее, мне нужно вас осмотреть, — произнёс Александр, вставая и подходя к столу с инструментами. Он достал оттуда небольшой молоточек с резиновым наконечником и какой-то острый предмет с иглой. — Приподнимите, пожалуйста, подол платья до колен. Мне нужно оценить состояние мышц, кожную чувствительность и рефлексы.

Что?!

Вот так при нем и при брате оголить ноги?! Я уставилась на него испуганным взглядом. Врач-мужчина у нас осматривал женщин только в присутствии старших женщин рода.

— Эй, целитель, — вскочил со стула Торан, — Руки от нее свои убрал и лечи так!

Александр не отпрянул. Он медленно положил инструменты обратно на стол и поднял голову. Его лицо было абсолютно спокойным.

— Думаю, вам, добрейший брат, стоит успокоиться, — произнёс он тихо, — Криками и угрозами вы лишь мешаете мне работать.

Торан прищурился, бросил взгляд на руки доктора и шагнул к нему ближе, нависая скалой.

— Хорошо, я скажу иначе. Выйдите за дверь. И дайте мне спокойно делать мою работу. Вам же в итоге нужен результат, а не соблюдение ваших… предрассудков, которые сейчас ей только вредят.

— Я не оставлю её наедине с чужим мужчиной!

Тут Александр сделал неожиданное. Он не стал спорить дальше. Он просто отступил на шаг, разорвав конфронтацию, и его лицо стало абсолютно бесстрастным. Он указал рукой на дверь, а потом — на меня.

— Тогда забирай её, — устало, но без колебаний сказал доктор. — И увози откуда привез. К нурджану, к другому знахарю, обратно домой — куда угодно. Я не могу и не буду лечить пациента, если мне не дают возможности сделать это правильно. Он повернулся к столу, демонстративно убирая инструменты. — Ваши обычаи для вас святы. Моя профессия и её методы — для меня. Без полного доступа и соблюдения протокола — никакого лечения. Решайте.

И в его отказе была такая уверенность, что стало ясно — брату не удастся ни запугать его, ни заставить. Выбор был простой: либо они подчиняются ему, либо мы уезжаем с ничем.

Я метнула взгляд на брата. Его лицо было искажено внутренней борьбой между яростью, долгом и холодным осознанием провала миссии.

— Только мужу дозволено, иначе не сносить головы, — буркнул брат, но отступая на шаг.

— Как с вами тяжело, — проговорил доктор.

Он задвинул высокую деревянную ширму с холщовыми вставками, отрезая маленький мирок кровати от остальной комнаты, где остался Торан. Я слышала его тяжёлое дыхание за перегородкой. Брат не мог ни уйти, ни смотреть.

Это крошечное отделение создало странное ощущение уединения и ещё большей уязвимости.

— Ну что, Джаади, — голос доктора стал тише, интимнее в этом замкнутом пространстве. Он сел на табурет рядом. — Показывай свои ножки, за которые мне, если верить твоему брату, теперь положено либо голову отрубить, либо сразу жениться? — В его голосе прозвучала та же сухая усмешка, но теперь в ней было меньше насмешки и больше… усталого понимания абсурдности ситуации.

— Мы не выходим замуж за чужаков, — не решаясь двинуться, прошептала, глядя на свои руки.

— Столько правил. Но здесь, за этой ширмой, на время осмотра — только мои. Договорились? Моё правило первое: не бойся. Второе: говори, если больно. Третье: дыши ровно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сердце всё так же бешено колотилось. Я собрала всю свою волю и, чувствуя, как дрожат пальцы, медленно, предательски неловко, подобрала подол платья.

— Хорошо, — сказал он мягко, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моим ногам.

Потом я почувствовала прикосновение. Сначала это были просто его пальцы, тёплые и сухие, аккуратно ощупывающие кожу вокруг колена, проверяя отёки. Его прикосновения были нежными, почти что деликатными, но невероятно уверенными. В них не было ни лишней жалости, ни нерешительности. Каждое движение имело цель. Я закусила нижнюю губу, чтобы не дёрнуться, чтобы не издать ни звука. Мои глаза были прикованы к его рукам.

— Чувствуешь это? — спросил он, слегка нажимая в разных местах.

— Да… — выдохнула я, хотя ощущение было приглушённым.

— А здесь?

Я снова кивнула. Он перемещался ниже, к голени. Его пальцы скользили по коже, и каждый раз, когда он переходил на новый участок, я ловила его взгляд. Он смотрел не на мои ноги, а на моё лицо, внимательно наблюдая за малейшей реакцией. Этот двойной контакт — физический и зрительный — был невыносимо интенсивным. Я чувствовала себя полностью обнажённой, прочитанной, как открытая книга на чужом языке.

Потом он взял тот странный молоточек. Постукивания по сухожилиям ниже колена и у щиколотки были лёгкими, отрывистыми. Моя правая нога сама по себе, без малейшей команды с моей стороны, дёрнулась вперёд коротким, резким движением. Я широко раскрыла глаза, глядя на эту предательскую конечность. Как?! Я же не могу ей шевелить!

Александр лишь молча перенёс молоточек на левую ногу. Та же история — лёгкий удар и стопа непроизвольно дёрнулась на себя.

Он отложил инструмент. Его пальцы снова вернулись к моим ногам, теперь уже не просто касаясь, а нажимая на определённые точки на стопе, проводя по внешнему и внутреннему краю.

— А здесь? Остро? Тупо? Давление?

— Давление… и немного щекотно, — призналась я, смущённая и совершенно сбитая с толку.

Он закончил осмотр и отодвинулся на табурете, его взгляд стал тяжёлым и задумчивым. Он смотрел уже не на мои ноги, а прямо мне в лицо. Я быстро вернула юбку на место.

— Я подготовлю для вас комнату, — встал, отодвигая ширму.

Доктор ушел, оставив меня с братом. Торан выглядел очень недовольным. Не просто раздражённым, а униженно-яростным. Он не сел обратно на стул, а стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку на полу, будто пытался прожечь её взглядом. Его мощные плечи были напряжены, а пальцы то и дело сжимались в кулаки и разжимались.

Я молчала, мне нечего было ему сказать, да он, судя по всему, и не ждал, что я заговорю с ним.

Брат пребывал в своих мыслях, и они, судя по хмурому лицу, были мрачными. Похоже, его больше всего разозлило даже не требование осмотреть меня, а то, что доктор не воспринимает его как главного. Александр говорил с ним как с назойливым препятствием, а не с представителем могущественного рода. Но в действительности решения, касающиеся меня, он и правда не принимал. Договором с нурджаном, свадьбой, да и самой этой поездкой — всем заведует отец. Он, как глава рода, нёс на себе эту ответственность.

Александр вернулся довольно быстро. Он теперь даже не спрашивая разрешения, без единого слова, подхватил меня на руки — ловко, привычно, как будто делал это сотни раз. Мне неловко было у него на руках, но сопротивляться бессмысленно. Он усадил меня в привезённое им кресло на колёсах и, не дожидаясь реакции Торана, покатил по пустынным, залитым мягким вечерним светом коридорам. Брат, оторвавшись от стены, молча зашагал следом.

— Завтра здесь будет оживленнее.

Мы проехали и остановились у стены, в которой находилась не дверь, а целая створка, отъезжающая вбок.

— Это называется лифт, — пояснил Александр, закатывая моё кресло внутрь этой тесной кабины. Торан с явным недоверием шагнул следом, настороженно озираясь.

— Вы сможете им пользоваться. Это совершенно безопасно. Вот этот рычаг ведёт на второй этаж, а этот — на третий, — он перевёл один из них, и кабина с мягким толчком пришла в движение. Я невольно вжалась в спинку кресла от неожиданности, а Торан схватился за поручень, его костяшки побелели. Это было одновременно страшно и захватывающе — подниматься, не делая ни шага.

Лифт остановился, и створка снова отъехала. Мы выкатили на другой этаж, в такой же тихий коридор. Проехав несколько шагов, мы остановились у одной из дверей.

Доктор толкнул дверь, въехал внутрь с креслом и помог мне перебраться на край узкой, но аккуратно застеленной кровати.

— Размещайтесь, — коротко сказал он, откатывая пустое кресло, — Ванна и туалет за этой дверью, — махнул в сторону.

Я огляделась. Простая комната с одной кроватью, небольшим деревянным столом и стулом.

— Вам комнату могу выделить в другом конце коридора, — обратился он к брату.

— Не нужно, я останусь около сестры, — Торан взял стул и вынес его в коридор, усаживаясь на него около моей двери, собираясь выступать охранником, чтобы ни один чужак, включая самого доктора, не мог войти без его ведома. Это был жест контроля в ситуации, где он почти его лишился.

Наверное, пациенты и работники лечебницы удивятся, увидев его с утра, но ему было все равно. Я тоже не стала его переубеждать. Хочет — пусть охраняет, мне и самой будет спокойнее в этом месте.

Александр лишь едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Как знаешь».

— Я попрошу дежурную сестру принести вам перекусить, — сказал он напоследок, уже обращаясь ко мне, и удалился.

Через некоторое время пришла женщина в возрасте, оставила поднос с чашкой супа, чай и булочку. Я и правда оказалась голодна. Мы за всю дорогу почти и не ели. Было не до всего. Я волновалась и переживала. Не сказать, что тревоги сейчас отступили совсем, но почему-то прибыв в лечебницу я чувствовала странное умиротворение, которого у меня давно не было. Может, все дело в докторе? В этом необычном мужчине? В том как он смотрит, как слушает… Как не боится Торана…

В этом человеке была какая-то ясность. И эта ясность, как ни странно, была похожа на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной, насквозь пропитанной традициями комнате. Она пугала, но и притягивала, как вид той самой бескрайней, свободной стихии за окном. И я не знала, хорошо это или очень, очень плохо.

Женщина оставила мне ночную сорочку из мягкой ткани, и я минут десять смотрела на нее, не решаясь переодеться. Но все же, преодолев внутреннее сопротивление, я облачилась в чужую, просторную одежду.

Мне не спалось. Слишком было много всего. А потом дверь тихо приоткрылась, и в нее заглянул доктор.

Я испуганно подскочила.

— Не бойтесь, — сказал он тихо. Он сделал шаг внутрь и также бесшумно прикрыл за собой дверь. — Я хотел с вами поговорить. Наедине.

Сердце оголтело застучало. Я бросила взгляд на дверь. И что брат не против?!

— Ваш брат нам не помешает.

Он улыбнулся, но сделал только хуже, придав его лицу загадочное и оттого ещё более пугающее выражение.

— Не хочу вас пугать, — от него не укрылась моя реакция, — С ним все в порядке, он просто крепко спит. Ему не помешает, он у вас слишком нервный.

Я осталась одна в комнате с мужчиной. С чужим мужчиной, глубокой ночью. Такого никогда не было. Даже в страшных снах я не могла себе такого представить. Я ничего о нём не знала.

— Джаади, я не причиню вам вреда. Я просто хочу поговорить.

— О чем? Я вам все рассказала.

— Я не стал говорить при вашем брате, но то, что с вашими ногами, можете излечить только вы сами.

— Я? — ничего не понимаю.

— Именно вы, — настаивал он, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд теперь был не аналитическим, а глубоко сочувствующим, и от этого было не легче. — Потому что это чистейший случай психосоматики. Ваше тело заблокировало само себя. Оно не сломано. Нервы целы, мышцы работают, рефлексы в порядке. Вы это сами видели. Но команда от мозга к ногам не проходит. Потому что где-то очень глубоко, в той части вас, что сильнее разума, было принято решение: лучше не ходить вообще, чем идти туда, куда тебя ведут.

Он сделал паузу, давая мне осознать.

— Вы, видимо, отчаянно не хотите замуж за этого нурджана, что ваш мозг, чтобы защитить вас от невыносимой ситуации, сделал так, чтобы ноги отказали. Сделал вас «неисправной».

Страх перед нурджаном никуда не делся, но он был далеко, а этот мужчина находился рядом. Его присутствие в ночной комнате было осязаемой реальностью, которая перевешивала призрачную угрозу будущего. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, и постаралась успокоиться, сосредоточившись на звуке его голоса, а не на бешеном стуке собственного сердца. Он не нападал. Он говорил. И в его словах, как ни странно, была не угроза, а какая-то странная, пугающая логика.

— Я вижу, как ваши родственники на вас давят, — продолжал он, и его взгляд вновь затягивал, — Вижу это в каждом вашем взгляде, в том, как вы съёживаетесь, когда ваш брат повышает голос, в том, как вы избегаете говорить о завтрашнем дне. А утром приедет ваш отец… И давление только усилится.

Он сделал шаг ко мне. А я замерла, не двигаясь.

— Но вы моя пациентка, не они… Вы не их собственность. Не вещь, которую нужно починить к сроку. Пока вы находитесь в этих стенах, ваше здоровье — моя зона ответственности. И я буду защищать его даже от них, если понадобится.

Его слова обрушились на меня лавиной.

— Психо… соматика… — медленно, по слогам, повторила я. Слово было незнакомое, оно резало слух. Он говорил, и вроде было понятно, но так сложно… Сложно принять, что причина моей беспомощности — я сама. Вернее, самая глубокая, самая испуганная часть меня.

— Ваше тело, с медицинской точки зрения, практически здорово, — пояснил он терпеливо, видя моё смятение, — Не считая синяков и ушибов от падения… Но они пройдут сами, в течение нескольких недель, окончательно.

Он сделал паузу, давая этой мысли улечься.

— А вот то, что не проходит… то, что держит вас прикованной к этой кровати… это работа вашей собственной психики. Она, столкнувшись с ситуацией, которую сознание не могло разрешить, решила сама вас защитить, — он посмотрел на мои ноги, укрытые одеялом, — Она выбрала радикальный, отчаянный способ: сделать вас «непригодной». Невеста, которая не может ходить — плохой товар.

— Если вы не можете мены вылечить, то зачем пришли? — голос сорвался, в нём звучали и обида, и растерянность. Я ждала чуда, волшебного зелья или ритуала, а он принёс лишь зеркало, в котором я должна была увидеть саму причину своей болезни.

— Чтобы помочь.

— Зачем вам это?

Принять помощь от чужака? Что он захочет взамен?

— Ничего, — произнёс он тихо, — Ничего не хочу взамен. Это моя работа. Это… то, что я делаю.

Я покачала головой, не веря. Это противоречило всему, что я знала.

— Так не бывает.

Всё имело цену. Любая услуга, любая помощь — это долг, который нужно отдавать. Бескорыстие подозрительно, почти пугающе.

— Такого цвета глаз, как у вас тоже не бывает. Но они отчего-то сейчас смотрят на меня. Что это? Специальные линзы? — вгляделся пристальнее в мое лицо, но не подходя ближе.

Вопрос был настолько неожиданным, что на миг выбил меня из колеи страха и недоверия.

— Линзы? — переспросила, не понимая, что он имеет в виду.

— Крошечные стёклышки, которые вставляют в глаза, чтобы изменить цвет, — пояснил он.

— Нет.

Я поморщилась,представляя, что в глаза нужно вставлять стекло. Не слышала никогда об этом.

— Я родилась такой.

Я замолчала, не зная, стоит ли продолжать. Но его внимательный, лишённый осуждения взгляд подтолкнул меня. Дома никто не замечал этого, это просто частью меня, как родинка. А вот он и нурджан обратили на это внимание. Жених не раз делал комплименты моим глазам.

Я опустила взгляд.

— Знахарка сказала, что такой цвет из-за отравления матери во время беременности.

— Отравление медью или кобальтом, возможно, — тихо проговорил он, больше для себя, — Могло повлиять на пигментацию.

— Вы говорите очень странно.

— Прости, — он улыбнулся, и в комнате повисла неловкая тишина.

— Вы завтра расскажете отцу? — вернулась к первоначальной теме.

— А ты хочешь, чтобы я сказал?

Если он скажет отцу правду… что я, по сути, сама себя «сломала» из-за своего страха и упрямства… даже не знаю, что он сделает? Он и так считает меня позором семьи, непокорной дурой, которая чуть не сорвала выгодный союз. Он и так меня презирает и, кажется, уже почти ненавидит за все эти хлопоты и унижения. Я принесла в дом столько проблем одним своим побегом, а теперь ещё и эта «воображаемая» болезнь… Отец человек действия и железной воли, он не поймёт таких тонкостей. Для него это будет последним доказательством моей испорченности, симуляцией, за которую нужно жестоко наказать.

Отрицательно замотала головой.

Пусть уж лучше считают, что я настоящая калека.

Александр внимательно наблюдал за моей реакцией и медленно кивнул.

— Тогда не скажу.

— И что мне делать?

— Я назначу вам две недели терапии. Это даст время.

— Хорошо.

— Я пойду… — он сделал шаг к двери, потом обернулся, — Вы отдыхайте. Постарайтесь выспаться. Я больше вас не потревожу.

— А Торан? — бросила взгляд в сторону двери, за которой находился брат.

— К утру проснется. Ничего не почувствует даже.

Доктор ушел, прикрывая за собой дверь. Так же бесшумно, как и появился.

Тишина снова сгустилась в комнате, но теперь она была другой — насыщенной смыслом сказанных слов, обещаниями и тайнами.

Я осталась одна.

Какой же он…

Какой?

Он ломал все известные мне категории. Он говорил со мной как с равной, видел то, чего не видели свои, предлагал помощь без видимой выгоды.

Чужак…

Этим все и объяснялось. Он был из другого мира, с другими законами.

Неужели существуют мужчины, что считаются с мнением женщины? И ему действительно ничего не нужно взамен? А может, я просто наивная дурочка, которая поверила первому, кто проявил к ней немного человеческого внимания в этом кошмаре? Может, завтра всё окажется иначе, и цена за эту «помощь» предстанет во всей своей неприглядности?

Мысли то и дело возвращались к ночному разговору. К его спокойной уверенности и той странной грусти в глазах, когда он говорил о «правде». Я перебирала его слова, пытаясь найти подвох, скрытый смысл, ловушку. Но находила только больше вопросов. И где-то в глубине, под толщей страха и недоверия, начинала пробиваться крошечная, робкая, опасливая искра чего-то нового. Не надежды даже. Любопытства. К нему. И к той части себя, которую он назвал причиной всей моей беды.