Лекарь из другого мира

ГЛАВА 18

АЛЕКСАНДР

— С вами все нормально?

— Да, а что?

— Вы какой-то странный, — улыбнулась Элоди.

— Все в порядке, Элоди. Не беспокойся. Просто задумался.

Постарался улыбнуться и придать лицу равнодушный вид. Но внутри действительно чувствовал напряжение. Оно росло, копилось, распирая грудную клетку.

Когда злость зреет внутри, хочется с кем-нибудь подраться, выплеснуть её физически. Сжать кулаки, врезать по чему-нибудь твёрдому, разбить в кровь костяшки — лишь бы эта ярость вышла наружу. Давно такого не было. Я почти забыл это чувство.

В последний раз, когда моё отчаяние достигло пика и я не мог вернуться назад… Когда понял, что застрял в этом мире навсегда, что Олеся осталась там, а я здесь — и ничего не могу изменить. Перед тем, как пришло смирение, моя ярость переходила все границы. Я и не знал, что способен на подобное. На эту слепую, животную злобу, когда не думаешь ни о чём, кроме желания причинять боль.

— Жаль, что девочку забрали. Но с другой стороны, хорошо, что жених от нее не отказался. А то я читала про них… Женщины совсем без прав. А для этого она, видимо, ценна. Любит…

Любит…

«Нурджану нужно другое» — грустный голос Джаади пробивал тщательно возведенные барьеры. Я слышал его снова и снова.

Я видел, как он на неё смотрел. И это сводило с ума.

Захлопнул книгу, которую читал и которую с трудом раздобыл ночью. Отбросил ее в сторону на край стола.

Я вскочил, напугав Элоди.

— Пойду подышу воздухом.

Я вышел в сад, а затем и дальше, отдаляясь от стен лечебницы все дальше. Ноги сами несли меня к берегу.

Море сегодня было неспокойно. Серые, тяжёлые волны накатывали на берег с глухим рокотом, разбивались о камни, взметали в воздух солёные брызги. Ветер рвал одежду, трепал волосы, пытался сбить с ног. Хорошо. То, что надо.

Я вглядывался в мрачный горизонт, туда, где небо сливалось с водой в сплошную серую стену. Туда, куда уехала она.

Это не моё дело. Это чужая жизнь.

Но меня злило мое бессилие. Мне часто удавалось переубедить пациентов, довериться мне. Я находил слова, находил подход, находил ту самую ниточку, за которую можно потянуть. Тут всё было бесполезно.

«У меня самого есть лекари»

Ему в действительности все равно. Он упивался властью над девушкой.

И моя нелюбовь к несправедливости буквально выгрызала в душу. Вцепилась в нее и не отпускала.

Но дело было не только в справедливости…

Я закрыл глаза. И сразу увидел её.

Её поцелуй… Я до сих пор чувствовал его на своих губах. Робкий и неумелый, но такой чувственный, что у меня до сих пор перехватывало дыхание, стоило вспомнить. Он был полной неожиданностью.

И я не отстранился.

Замер. Позволяя.

Волна ударила в берег, обдав меня солёными брызгами. Я стоял, не чувствуя холода, не чувствуя ветра. Только этот поцелуй. Только её губы.

— Что же ты делаешь со мной, Джаади? — прошептал я в пустоту.

Я побродил по берегу все утро, пропуская и завтрак. Пытался привести мысли в порядок. Рациональная часть сознания твердила: она уехала, всё кончено, возвращайся к работе, у тебя есть пациенты, обязанности, лечебница. Жизнь продолжается.

Но выходило с трудом.

Вернулся в лечебницу. Пора было приступать к первому пациенту. Делал все на автомате, а мыслями все возвращался к Джаади и к информации, которую прочел в книге.

Нет, это все глупости, — останавливал себя.

Но вместо обеда, понимая, что не выдержу, отправился в лабораторию, в которой когда-то собрал свой аппарат.

— Вы что же и обедать не будете? — обеспокоенно спросила Элоди, когда сообщил где меня можно искать в случае необходимости.

— У меня появились срочные дела.

— Что-то с аппаратом? — спросила шепотом.

— Нет-нет… Все лечение идет по графику.

Я пробыл там весь обед, а потом и весь вечер после лечения. И всю ночь. Идея, казавшаяся утром безумной, обрастала деталями, обретала форму.

А наутро я позвал Элоди и своего заместителя, которому доверял самые лёгкие случаи. Мейт был толковым парнем, я учил его полгода года, и сейчас он справлялся с рутиной почти без моей помощи.

— Мейт, вот трое, которым нельзя пропускать токи. Всё в карточке описано. Справишься? — я протянул ему папки с историями болезней.

Он кивнул, но в глазах читалось недоумение.

— Конечно.

— А вы? — тут же вмешалась Элоди. Она подошла ближе, вглядываясь в моё лицо с той особенной женской проницательностью, от которой невозможно ничего скрыть. — Всё же что-то случилось? Да?

— Мне нужно просто уехать дня на три. По личным обстоятельствам.

Я не оставлял лечебницу. Ни разу. С самого её основания. Все годы я был здесь каждый день, каждую ночь. Но сейчас я не мог больше оставаться здесь.

— А если что-то случится?

— Элоди, я уверен, вы справитесь.

Я взял рюкзак, в который еще ночью сложил все необходимое, и вышел, направляясь на юг.

ДЖААДИ

Три дня. Три дня с момента, как меня вернули домой.

Моя комната в отцовском доме казалась теперь ещё меньше, чем прежде.

Меня готовят к свадьбе.

С самого утра приходят женщины. Я не знаю их имён — какие-то дальние родственницы, соседки, прислужницы, которых прислал Карьян. Они суетятся вокруг меня, что-то перебирают, примеряют, обсуждают. А я лежу на своей постели, уставившись в потолок, и стараюсь не слышать их голосов.

Ноги по-прежнему не двигаются. Ничего не изменилось. Только сердце болит сильнее.

Женщины поднимают меня, усаживают, начинают расчёсывать волосы. Длинные, чёрные, спутанные после дороги — их распутывают грубо, причиняя боль. Я не морщусь. Не чувствую ничего.

— Какие красивые волосы, — щебечет одна из них, самая молодая, почти девочка. — Нурджану понравится.

Я молчу. Что я могу ответить? Что мне все равно, понравится ему или нет? Что я хотела бы остричь их все, лишь бы не чувствовать его взгляда на себе?

Старшая женщина — сухая, жилистая, с жёсткими глазами — руководит процессом. Она даёт указания, поправляет, одёргивает. Иногда бросает взгляды на мои ноги, и в этих взглядах читается всё: презрение, жалость, осуждение. Невеста, которая не может стоять. Позор для рода. Обуза, которую приходится наряжать.

Мне всё равно.

— Завтра твоя свадьба, — говорит она, — Ты должна быть готова.

Завтра я стану женой. Второй женой. Ещё одной женщиной в доме Карьяна.

Я закрываю глаза. И сразу вижу его.

Не Карьяна.

Александра.

Его голубые глаза. Его улыбку.

Он ничего не сказал после моего поступка. Будто и правда понимал, как мне это было нужно. Но вряд ли осознавал, что мне хотелось именно с ним. Поцеловать именно его, а ни какого-то любого другого мужчину.

Я не единственная его пациентка. И он наверняка считает меня дурочкой…

Ну и пусть…

— Невеста должна улыбаться, — строго замечает старшая женщина. — Нурджан не понравится твоё лицо.

Я смотрю на неё. Долго. Пристально. И впервые за эти три дня открываю рот.

— Мне плевать, что ему понравится.

Женщина замирает. Её глаза округляются от ужаса. Младшие испуганно переглядываются.

— Ты не смеешь так говорить! — шипит она, — Ты должна быть благодарна, что он вообще взял тебя! Калеку! Опозорившую род!

Я усмехаюсь.

— Благодарна? За что? За то, что меня продали, как скотину? За то, что моё тело теперь принадлежит человеку, которого я боюсь? За то, что меня лишили права быть собой?

Тишина становится оглушительной. Женщины смотрят на меня с ужасом и непониманием. Они не привыкли к таким словам. В их мире женщины молчат.

— Ты… ты не в себе, — бормочет старшая. — Это всё болезнь. Ты бредишь.

— Нет, — качаю я головой. — Я просто наконец-то говорю правду. И вам всем советую иногда делать то же самое.

Они уходят. Быстро, почти бегом.

Их шаги затихают в коридоре, и я слышу, как они перешёптываются — испуганно, возмущённо, не веря своим ушам. Конечно. Для них мои слова — дикость. Женщина, которая осмелилась говорить правду. Женщина, которая посмела усомниться в своём счастье.

Оставляют меня одну. Я выдыхаю. Наконец-то тишина.

Но она длится недолго. Через пять минут приходит отец.

Злой.

Под его взглядом я тушуюсь и не такая смелая. Весь мой недавний дерзкий дух, исчезает. Остаётся только страх. Детский, привычный, выученный с пелёнок перед этим человеком.

Не знаю, что на меня нашло в присутствии женщин. Глупость. Отчаяние. Желание хоть раз в жизни сказать то, что думаешь. Просто мне хотелось, чтобы меня оставили в покое.

— Ты что себе позволяешь? — он грубо хватает меня за волосы, сжимая в кулаке у самого затылка, и дёргает, заставляя запрокинуть голову. Боль пронзает кожу головы, слёзы наворачиваются на глаза, но я не смею пискнуть.

— Ты, никчёмная, бесполезная девка, смеешь перечить тем, кто пытается сделать из тебя человека? — он трясёт меня за волосы, и каждый его слова — как пощёчина. — Тебя, калеку, которую никто не взял бы, если бы не щедрость нурджана, собрались наряжать как невесту, а ты... ты...

Он не находит слов. Просто сжимает волосы сильнее.

— Если бы не свадьба, то выпорол тебя как следует. Если ты ещё раз откроешь рот, если посмеешь сказать хоть слово против, если хоть одним взглядом выдашь своё неповиновение... — он наклоняется, приближая лицо к моему. — Я сам перережу тебе горло, Джаади. Прямо перед алтарём. Потому что лучше мёртвая дочь, чем позор на весь род.

Больше я рот не открываю. Просто киваю на все соглашаясь.

Когда поют напевы поздним вечером. Женщины собираются в соседней комнате, их голоса сливаются в монотонный гул, который должен благословить невесту на счастливую жизнь. Я слышу эти звуки и мне хочется заткнуть уши. Никакого счастья не будет.

И когда меня облачают в жёлтое свадебное платье. Тяжёлое, расшитое золотыми нитями, с длинными рукавами и высоким воротом, закрывающим шею до подбородка. Золотой цвет указывает, что невеста сокровище для нурджана.

За час до церемонии, перед тем как отвезти меня в храм, ко мне приходит Алиша.

Кажется, ее живот стал больше. Она улыбается мне.

Алиша садится на край моей постели, берёт мою руку в свои.

— Джаади, ну что же ты? — спрашивает она грустно, — Расстроила отца, сама расстроенная. Ведь сегодня праздник.

Я смотрю на неё. На её округлившийся живот. На её попытку быть доброй в этом жестоком мире.

— Для них, не для меня, — говорю ей непослушным голосом.

Алиша вздыхает. Сжимает мои пальцы.

— Это не так, — говорит она мягко, но настойчиво. — Для каждой девушки это праздник. Ты просто ещё не понимаешь. Боишься. Это нормально. Я тоже боялась, когда выходила за твоего отца.

— Карьян небезразличен к тебе, — продолжает она. — Он не раздумывал, когда отец сообщил ему о твоих ногах. Сразу сказал: «Заберу, какой бы она ни была». Это же о чём-то говорит, правда? Это счастье, когда нурджан там относится к своей нурджи.

Но у меня все внутренне противится этому мужчине. Меня душит его властность. Я прекрасно знаю, что меня ждет в его доме.

— Алиша… — замолкаю, она все равно не поймет.

— Муж — это не тюрьма. Но даже в несвободе можно найти свой маленький сад.

Я усмехаюсь. Горько, безрадостно.

— Я не хочу маленький сад. Я хочу море.

Она не понимает. Откуда ей знать про море? Про светлую комнату? Про голубые глаза, в которых я видела себя настоящую?

— Береги себя, Алиша, — говорю я вместо объяснений. — И ребёнка.

Она кивает, встаёт, наклоняется и целует меня в лоб.

— Будь счастлива, Джаади, — шепчет она, — Хотя бы попытайся.