Барбара Картленд Люби меня вечно

1

Карета остановилась, подбежал лакей и открыл дверцу. Из глубины кареты герцог властно спросил:

— Почему мы остановились?

— Одна из лошадей захромала, ваша светлость.

— Поскорее замените ее.

— Да, ваша светлость.

— Опустите подножку.

Лакей исполнил приказание, и герцог вышел из кареты.

Стоял тихий летний вечер. Легкий ветерок приятно освежал после жаркого дня. Солнце уже село. Бархатные сумерки окутали все вокруг. В небе между ветвями деревьев замерцали первые звездочки.

Герцог был знатоком лошадей. Для своей личной упряжки он выбрал потомков арабских скакунов. Родовые гербы украшали темно-синие стенки кареты, на лакеях были синие с серебром ливреи и напудренные парики.

Предоставив кучеру возиться с захромавшей лошадью, герцог Мелинкорт направился к лесу.

Немного отойдя, он обернулся, посмотрел на дорогу и с недоумением отметил, что остальных его карет еще не видно. Тяжелые берлины, которые везли багаж и остальных слуг, не поспевали за его запряженной четверкой личной каретой, предназначенной для быстрой езды.

Вскоре его мысли вернулись к разговору с премьер-министром перед отъездом из Лондона.

— Это трудная и опасная игра, Мелинкорт, — сказал ему Питт, — и я не знаю более подходящего человека для нее, чем вы. У них нет причин подозревать вас. Вы никогда не занимались политикой, а ваша репутация... гм... донжуана — достаточный повод для приятной прогулки в Париж.

Да, герцог не интересовался политикой, но он мог в полной мере оценить положение, в котором находилась страна, когда премьером стал Питт-младший. Версальский мир, подписанный в 1783 году, положил конец войне, в которой Британия противостояла всему миру: Франция, Голландия и Испания объединились против нее, чтобы помогать американским колонистам в войне за независимость. Россия, Дания, Швеция, Пруссия и Австрия подписали пакт о нейтралитете.

Британия была экономически истощена и находилась в абсолютной изоляции. Но прошло всего полгода, и Питту удалось наладить торговлю с Соединенными Штатами, возобновить связи с Францией. И это было только начало.

— Испанцы честолюбивы, — говорил Питт. — С ними надо проявлять осторожность. Австрия и Пруссия готовы вцепиться друг другу в глотки. Россия и Швеция соперничают. Чтобы восстановить равновесие сил, нельзя никого упускать из виду.

— Вы поставили перед собой очень трудную задачу, — сухо заметил герцог.

Но Питт, похоже, не слушал его.

— Сейчас Франция не склонна к нападению, — продолжал он. — Война обошлась ей в четырнадцать миллионов франков, но во Франции обожают интриги. Ее министры говорят одно, а имеют в виду нечто иное. Я хотел бы знать, на чьей действительно они стороне?

— И вы считаете, что я могу в этом помочь?

— Я уверен в этом, — ответил Питт, посылая герцогу одну из своих улыбок, которые пробуждали в собеседнике желание служить премьер-министру, чего бы это ни стоило.

В свои тридцать восемь лет герцог Мелинкорт имел репутацию человека жесткого и непростого. Он имел много друзей и не меньше — врагов. Он был богат, могуществен и славился неравнодушием к прекрасному полу. Впрочем, дамы сами были готовы отдать свое сердце высокому, атлетически сложенному красавцу.

— Так скажите точно, чего вы хотите от меня? — спросил он, прямо глядя в глаза собеседнику.

Все это вспомнилось герцогу, пока он стоял под деревом, прислушиваясь к шуму леса. Неподалеку пробежал заяц. Сверху, где-то в ветвях, лесной голубь устраивался на ночлег. Вдалеке ухала сова.

Если бы не эта фантастическая миссия, Мелинкорт сейчас был бы дома, в своем поместье.

Его красивый удобный дом в Мелине был полон старинными произведениями искусства и прочими ценностями, которые собирались много лет и передавались из поколения в поколение. В доме подавались превосходные обеды и изысканные вина, а каждый из гостей мог своим присутствием привнести нечто уникальное, неповторимое.

Питт тоже получил приглашение в Мелин как личность незаурядная. Тогда он занимал пост министра финансов. Его знакомые сомневались, что Себастьян Мелинкорт понравится молодому политику, но у них оказалось много общего. Результатом того визита и стало нынешнее пребывание Мелинкорта во Франции со столь щекотливым поручением.

Премьер-министр вручил герцогу весьма обширный план действий.

— Мне кажется, — сказал ему Питт, — что ваши сообщения будут более объективными, так как вы понятия не имеете об интригах, которые отнимают так много времени у нас, министров.

Все это убедительно звучало на Даунинг-стрит, но сейчас герцог понятия не имел, как добыть нужную Питту информацию. О политике Франции Мелинкорт имел весьма смутное представление.

И все-таки Мелинкорт был полон решимости добиться успеха, потому что вдруг почувствовал, что способен еще на что-то важное для страны, частичкой которой ощущал себя и которую очень любил.

Захромавшую лошадь заменили, и герцог направился к карете, мимоходом заметив неподалеку какую-то высокую стену, которая мрачно темнела на фоне ночного неба, освещенная луной. Над нею поднимались островерхие крыши. Похоже, это был еще один монастырь.

— До Шантийи осталось всего пять миль. Там мы заночуем, ваша светлость, и попытаемся найти кузнеца: подкова разболталась, — сказал форейтор.

Герцог кивнул и поднялся в карету.

Дверцу закрыли, карета тронулась. Мелинкорт откинулся на атласные подушки. Путешествие утомило его. Он предпочитал ездить верхом, но в Париж требовалось прибыть в соответствии с его положением посланца дружественной страны.

Мелинкорт отправил вперед своего кузена Гуго Уолтема, чтобы подыскать и подготовить особняк, где они остановятся. А уж Гуго позаботится о том, чтобы весь Париж знал о выдающемся человеке, который намерен нанести визит столице Франции.

Герцог зевнул. Слава Богу, завтра к вечеру они будут в Париже. И вдруг он ощутил, что не один в карете. Невольно напрягшись каждым мускулом, герцог нащупал в кармане пистолет. Свеча в серебряном плафоне отбрасывала тень на атласные подушки сиденья. На полу лежали пледы, и ему показалось, что под ними кто-то пошевелился. Герцог направил на пледы пистолет и схватил неизвестного.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — И застыл от неожиданности: огромные испуганные глаза смотрели на него с бледного личика, обрамленного блестящими волосами цвета темной меди.

— Кто вы? — немного мягче повторил вопрос герцог.

— Простите, месье! Простите. Я надеялась, что вы не заметите меня. Я только хотела доехать с вами до Шантийи.

— Как вы узнали, куда я направляюсь?

— Я слышала, как ваши слуги говорили об этом. Пока они возились с захромавшей лошадью, я проскользнула в карету.

Нежданная гостья говорила мягко, негромко и абсолютно правильно. Герцог отпустил ее плечо и с улыбкой указал ей место рядом с собой.

Девушка грациозно опустилась на сиденье.

Она оказалась очень юной и красивой. Правильные тонкие черты лица и длинные изящные пальцы говорили об аристократическом происхождении, а манеры — о прекрасном воспитании.

— Буду польщен, если смогу чем-нибудь вам помочь, мадемуазель, — учтиво произнес герцог. — Если вам нужно попасть в Шантийи, моя карета к вашим услугам.

Щеки девушки вспыхнули, а на губах промелькнула улыбка.

— Мерси, месье, вы очень добры. Но вы, вероятно, полагаете, что я немного... немного... нарушаю условности.

— Не мое дело судить, почему вы избрали такой способ путешествия, хотя, признаюсь, я заинтригован.

— Пожалуй, я должна объяснить, — тихо произнесла незнакомка. — Я сбежала из монастыря.

— Вы полагаете, вас будут преследовать?

— Думаю, да, — спокойно ответила девушка.

— Вероятно, нам следует представиться друг другу, мадемуазель. Я герцог Мелинкорт, к вашим услугам.

— Очень приятно, месье. А я Эме.

— Красивое имя, — отозвался герцог. — Это все, что вы намерены мне сообщить?

— Это все, что мне известно. Я знаю только имя. Меня оставили на ступеньках монастыря, когда я была совсем крошкой. Моя мать приколола к рубашечке записку: «Мою дочь крестили именем Эме. Отдавая ее Господу, я отдаю всю свою любовь и последнюю надежду небесному властителю».

Девушка всхлипнула, чем очень тронула герцога.

— Вы провели всю свою жизнь в монастыре? — спросил он, помолчав.

— Да. Я прожила там всю свою жизнь.

— Вы были там несчастливы?

— Очень счастлива. Но сегодня произошло кое-что, что и заставило меня сбежать.

— Я бы хотел узнать, конечно, что вынудило вас принять столь отчаянное решение, но если вы не хотите говорить об этом — не надо.

— О месье, мне так легко разговаривать с вами. Даже не знаю почему. Ведь я никогда прежде не бывала наедине с мужчиной. В монастыре мы видели только священников и отцов послушниц, которые заезжали навестить своих дочерей.

— Так в монастыре есть и другие молодые девушки?

— О да. Сейчас там еще шесть девушек моего возраста. А монахини — очень добрые и милые. Я их очень люблю. Но сегодня я очень-очень рассердилась. Наверное, это большой грех — так гневаться, но я и сейчас считаю, что права. Уверена, вы согласитесь со мной. Ведь вы англичанин.

— Как вы узнали?

— Я слышала, как ваши слуги говорили: «Эти французы меня раздражают», — произнесла девушка по-английски не без иронии.

— Так вы говорите на моем родном языке?

— Да, а еще на итальянском, немецком и испанском. Но английский казался мне самым легким.

— Вы очень хорошо говорите!

— Мерси, месье. Меня учила сестра Маргарет, она сама англичанка.

— Вы так и не сказали, почему сбежали.

— Я собиралась, но вы перебили меня.

— Прошу меня простить, — произнес герцог с улыбкой.

— Ничего, — абсолютно серьезно ответила девушка. — Вы должны понять, месье, что я провела в монастыре семнадцать лет и всегда считала его своим домом. Большинство послушниц покидали монастырь, когда оканчивали курс обучения, кроме одной или двух девушек, которые решили постричься в монахини. Но по правилам окончательное решение можно принять, только когда исполняется восемнадцать лет. Ведь это очень серьезный шаг — посвятить себя Богу. Мне оставалось три месяца до восемнадцатилетия, и я все время думала, что делать дальше. Монахини и моя духовная наставница были единодушны: «Подожди, Эме, если ты нужна Господу, он подаст знак». Я молилась и ждала. А сегодня вдруг меня позвали к настоятельнице. Там были еще два незнакомых мне священника, и один из них, который показался мне ужасно суровым, сказал, что сам кардинал желает, чтобы я принесла обет немедленно. Я была изумлена, но моя нерешительность, похоже, раздражила их. Мне показалось, что я получила приказ, которого не смею ослушаться.

— И вы убежали!

— Ну да! Даже не знаю, как я посмела сделать это.

— А вам известно, какой кардинал распорядился вашей судьбой?

— Ну конечно. Кардинал де Роан — принц Луи де Роан.

— Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Нет, никогда. Но наш духовник бывает у него время от времени.

— Полагаете, он говорил о вас с кардиналом?

— Вполне возможно, но отец Пьер всегда внушал мне, что необходимо твердо увериться в своем желании совершить такой ответственный шаг.

— Все это кажется весьма странным, — задумчиво проговорил герцог.

— Сейчас я точно знаю, что хочу посмотреть большой мир, пожить, как обычный человек. А потом, если я все-таки решу, что монашество — моя стезя, я вернусь в монастырь.

— Но вас будут искать, далеко вам не уйти!

— Меня не поймают! — воскликнула Эме. — Если вы довезете меня до Шантийи, там я, возможно, найду кого-нибудь, кто едет в Париж, Реймс или Орлеан. Не важно, в какой именно город.

— Милое дитя, вы не можете путешествовать таким образом, вы слишком красивы.

— Красива? Я красива? В самом деле? — переспросила Эме. — Нам не полагается думать о внешности. Правда, девочки говорили, что у меня опасный цвет волос.

— В большом мире внешность имеет большое значение для женщины. Неужели вы настолько наивны, что не знаете такой простой вещи: если женщина привлекательна, она будит желание в мужчинах.

— Я не стану никого слушать. Но если они будут назойливы, то... У меня есть кинжал, и я буду всегда носить его с собой на случай, если кто-нибудь посмеет оскорбить меня. Раньше кинжал принадлежал одной итальянке. Это старинное семейное оружие. Случалось, что им убивали. Сначала я не хотела его брать, но им было удобно обрезать нитки при вышивании. Зато теперь я смогу за себя постоять. Меня беспокоит только отсутствие одежды. У меня есть только то, что на мне надето: светлая ряса послушницы и темная накидка, которую мы надеваем, если очень холодно. Больше я ничего не успела взять с собой.

— Вы хотите сказать, что решились на это невероятное бегство, только увидев мою карету? — изумленно спросил герцог.

— Ах, как трудно все это объяснить! В монастырском саду растет груша. Иногда мы забирались на нее, чтобы посмотреть, что происходит за стенами обители. И вот я выскользнула в сад, влезла на грушу и увидела вашу карету. Не знаю, что подтолкнуло меня — сама судьба или дьявол, — но я перебралась через стену и подкралась поближе, чтобы слышать, о чем говорят слуги. Никто не заметил меня, а дверца была открыта. Я и сама не поверила бы, что способна на такое, пока не зарылась в груду пледов.

— Очевидно, вы весьма импульсивная леди, — сказал герцог. — С трудом представляю, что будет с вами дальше.

— Я все время думаю об этом. Все очень просто. Я буду повсюду следовать за вами, и это обеспечит мне полную безопасность.

— Невозможно. Я еду в Париж.

— О! Я так давно хочу увидеть Париж! Я не доставлю вам хлопот!

— Послушайте, — строго оборвал ее герцог, — я с удовольствием подвезу вас в Шантийи. Если вы сразу исчезнете, я клянусь, что заявлю перед кем угодно, что никогда не видел вас. И я дам вам денег на одежду. Вы сможете наслаждаться свободой, пока вас не найдут и не вернут в монастырь либо вы сами не решите туда вернуться. Но в Шантийи мы расстанемся, хотя я буду сожалеть о том, что так и не узнаю, что с вами сталось. Вряд ли я могу явиться в Париж со сбежавшей монашкой. Меня, пожалуй, обвинят в совращении. Будет серьезный скандал.

— Но я не монашка. Да и не обязательно всем знать, кто я. Я могу быть вашей служанкой.

— Со мной только слуги-мужчины. Служанок наймут, когда я приеду в Париж.

— Тогда я буду вашим пажом! Разве герцогу не положено иметь пажа?

— У меня уже есть паж, — резко ответил герцог. — В Шантийи вы увидите его, это мой кузен. Во время путешествия через пролив он неимоверно страдал от морской болезни и до сих пор еще неважно себя чувствует.

— Значит, его нужно отправить домой, а пажом стану я, — решительно объявила Эме.

— Послушайте, дитя, — стараясь быть терпеливым, проговорил герцог, — вся ваша затея с начала до конца авантюрна. Чувствую, что стены монастыря тесны для вашего воображения, но это не имеет отношения ко мне. Я помогу вам, насколько это возможно, но ни под каким видом не возьму вас с собой в Париж. Это вам ясно?

— Месье, вы не можете быть так бессердечны! Пожалуйста, помогите мне, — умоляла девушка, — прошу вас!

— Я не могу. Поймите, это абсолютно невозможно.

— Но почему? Обещаю, я буду делать все, что вы скажете, только не покидайте меня в Шантийи. Умоляю, позвольте мне остаться!

Герцог молчал.

— Я не знала, что мужчины так жестоки и неумолимы. Сначала кардинал и те два священника, что распорядились моей судьбой... Ненавижу... ненавижу!.. А теперь — вы! Я думала, вы такой сильный... вы... вы можете... защитить слабых. А еще вы мне показались очень красивым.

Неожиданно герцог рассмеялся. Совсем юная девушка, почти ребенок, льстит ему и умоляет о спасении, держит его за руку! Да, о таком он не помышлял даже в самых дерзких мечтах.

Мелинкорт вспомнил, что ему доводилось встречаться с кардиналом де Роаном.

Это было в опере. Кардинал сидел в ложе напротив Мелинкорта. Кардинальская сутана очень шла де Роану, одному из первых красавцев Франции. Однако в его распутных глазах и остроумно-язвительных речах не было никакой святости.

Герцогу рассказывали, что вместе с кардиналом под видом аббатисы всегда путешествует его любовница.

Ему тогда не понравился князь Луи де Роан. Было в нем что-то чувственно-похотливое. И его порочность не скрывали ни кардинальские одежды, ни напускное благочестие.

Эме — наивное дитя — решилась противопоставить себя столь влиятельной фигуре!

Герцог усмехнулся. Они уже подъезжали к Шантийи. Показались крыши домов. Копыта лошадей стучали по мощенной камнем дороге.

Принимать решение нужно было сейчас! Немедленно!

— Пожалуйста, помогите мне! Возьмите меня с собой. Только вы можете спасти меня! — продолжала умолять Эме.

Карета медленно катилась по дороге. Впереди виднелась гостиница. В дюжине окон горел свет, а хозяин уже вышел встречать знатного гостя.

— Хорошо, — сухо и отрывисто произнес герцог. — Я возьму вас с собой.

Загрузка...