Моё сводное наваждение

Глава 12. Мирон

Я ни разу не ощущал такого напряжения из-за возможного решения какой-то девчонки. Ладно, она давно перестала быть для меня какой-то, но все же мне в новинку чувство зависимости от противоположного пола. А сейчас мне очень важно, чтобы она выбрала меня. Не его. И без разницы, какие у меня на то причины. Точнее, я и сам не понимал их сути.

— Могу я... — опустив глаза, едва слышно шепчет фенек. — Могу я позже принять решение? Мне нужно поговорить с Витей.

— С Витей? — тут же насмешливо фыркает Марина. — Говоришь так, словно давно с ним общаешься.

— Вообще-то мы и правда общаемся, — тихо, но и не без яда в голосе замечает эта невозможная девчонка! — И уже давно.

— Люб, отойдем-ка на пару слов? — обхватываю я пальцами ее плечо, но поздно...

— Огонек! — удивленно усмехается этот придурок. — Это как? Во сне, что ли? Потому что я не припомню, чтобы разговаривал с тобой больше одного раза.

— Зачем... — поднимает она удивленный взгляд на него. — Зачем ты так говоришь? Мы же...

— Люб, — уже рычу я. — Пойдем. Я тебе все объясню.

— Что — все? — ошарашенно смотрит она уже на меня. — Например, почему все вокруг настолько фальшивые?

— Ты говори, да не заговаривайся, девочка, — холодеет голос у брата Марины. — Я вообще не понимаю, о чем ты тут говоришь.

— Заткнись, — бросаю я ему, не отрывая глаз от Любы. Выражение ее лица не описать словами — смесь обиды, ярости, неверия и презрения, направленные на Виталю. — Фенек...

— Ты не хочешь, чтобы остальные знали о нашей переписке? — шипит она. — Но почему? Потому что дружить с такой, как я, стыдно?

Марина начинает громко хохотать, остальные тоже усмехаются, я же плюю на чужую свободу воли и начинаю с силой тащить фенека от этой компашки. Но нам в спины все же прилетает насмешливое от Марины:

— Дурочка, с тобой явно переписывался не мой брат! Наверное, тебя дурил твой собственный!

Люба оборачивается на ржущих во весь голос ребят, и я ее одергиваю, рыкнув:

— Не останавливайся.

— Это... — часто дышит она. — Это правда?

— Давай найдем тихое место, и я тебе все объясню.

Люба резко втягивает воздух, словно ей вмиг стало трудно дышать, а затем вырывает руку из моих пальцев и выплевывает:

— Ты!.. Ты ужасный человек, Мирон!

Знаю.

Люба еще секунду прожигает меня гневным взглядом, а затем разворачивается и исчезает в толпе чужих тел.

Черт! Я, проклятье, не хотел, чтобы она узнала об этом вот так! Думал рассказать, когда представится подходящий момент. Когда она привыкнет ко мне. Привяжется так же, как к ней привязался я, черт побери! Я вообще не думал о последствиях, когда начал с ней переписку от чужого имени. Тогда мной двигало желание разговорить ее, понять, что она скрывает, в принципе узнать, что она за человек!

Узнал, черт, на свою голову.

И теперь бегу за ней, распихивая локтями веселящийся народ, как какой-то дебил. Потому что мне, хрен знает отчего, важно, чтобы она меня поняла и... простила? Жесть, вообще не соображаю, что делаю!

Конечно, она бежит в свою комнату. В последний момент успеваю помешать ей закрыть дверь перед моим носом и слышу сбоку недовольное от мамы:

— Мирон, ты что творишь?

Сейчас мне плевать на все ее интриги и замыслы. Я просто хочу объясниться с фенеком.

— Уходи! — кричит она, вцепившись пальцами обеих рук в ручку и полотно двери. — Не хочу тебя видеть!

— Мы просто поговорим, фенек, — рычу я, отдирая ее руки и закрывая за собой дверь.

— Как... как ты мог? Ты же сам сегодня предложил быть честными друг с другом! Тогда, когда знал, что уже давно обманываешь меня!

— А что мне оставалось делать? — злюсь я. — Я не знал тебя! Боялся за Ника, за Андрея. Ты могла быть кем угодно, и я должен был узнать, кого мы пустили в свой дом!

— Узнал? — выплевывает она. — Доволен? Теперь меня можно не бояться? А все потому, что я невозможная дура! Жалкая идиотка, которую легко обмануть! А затем и унизить на глазах у своих друзей! И я спрашиваю у тебя, Мирон, ты доволен?

— Недоволен! — рычу я. — Я не горел желанием, чтобы ты узнала вот так, ясно?

— А на что ты рассчитывал? Что я никогда не встречусь с Витей? Как же глупо я сейчас выглядела! — обреченно хлопает она себя ладонями по бедрам и опускается на пол у изножья кровати, пряча лицо в ладонях.

Ну да, именно ее слез мне и не хватает. Резко выдыхаю и иду к ней, следом опускаясь рядом:

— Извини, фенек. — Молчу мгновение, а затем не сдерживаюсь: — О чем ты хотела поговорить с этим дебилом? Почему сразу не выбрала меня?

— То есть я во всем виновата?! — дернувшись, восклицает она, уставившись на меня во все глаза. А в них застыли слезы и боль.

Мне реально жаль, что так вышло, но не плевать ли на это сборище тупых выскочек внизу? Какая ей разница, что о ней думают? Почему это ей так важно?

Или ее действительно привлекла смазливая морда Виталика?!

— О чем ты жалеешь больше всего? О том, что я тебя обманывал, или о том, что за перепиской стоял не Виталий? Хотела с ним пойти на свидание?

— Не хотела! Но и обижать его еще сильней у меня желания не было! То есть, не его... Ты! — вдруг подскакивает она на ноги. — Уходи, Мирон! Убирайся из моей комнаты! Я ведь уже могу называть ее своей? Проверку же прошла?

— Значит, — поднимаюсь и я следом, — хотела выбрать меня? Тогда к чему эта истерика?

— Вот! Ты эгоист, Мирон, — гневно сужаются ее глаза. — Думаешь только о себе! Тебе было плевать на то, что почувствую я, когда обо всем узнаю. Плевать на то, как я буду справляться с правдой!

— Люб, — обхватываю я ее плечи пальцами. — Не с чем справляться. Никакой катастрофы. Ты слишком близко к сердцу все принимаешь. А это всего лишь простая переписка!

— Не простая! — начинает она выкручиваться из моих рук, но через полминуты замирает и произносит твердо и зло: — Отпусти меня и уходи.

Не знаю, что за чувство вспыхивает в моей груди, когда я смотрю на ее горящие возмущением глаза и чуть приоткрытые губы. Такое уже было. Тогда, у оранжереи. И сейчас я не останавливаю себя. А просто беру и целую.

Губы мягкие. Нежные. А ее короткий испуганный вздох электризует буквально каждый мой нерв. Боюсь, что она может отстраниться, и тянусь пальцами к ее затылку, наконец соображая, что я творю!

Резко отстраняюсь, мгновение недоуменно смотрю на лицо фенека, на ее дрожащие ресницы, приоткрытые губы и, прежде чем она успевает открыть глаза, разжимаю пальцы на ее плечах.

— Прости, — хриплю я и, развернувшись, быстро покидаю ее комнату.

Словно в тумане иду в свою спальню, лишь возле двери сообразив, что мама уже давно пытается привлечь мое внимание, вышагивая следом за мной. Она что, черт, ждала меня у двери в комнату фенека? О чем вообще думает эта женщина? К чему этот цирк с вечеринкой? Реально считает Любу настолько глупой, чтобы она напивалась или принимала запрещенные препараты у себя дома, под носом отца?

— Мам, не сейчас, — устало говорю я ей и скрываюсь за дверью.

Но какая ей, впрочем, разница, что я не горю желанием ее выслушивать? Никакой. Она танком прет вслед за мной и пыхтит, как самый настоящий паровоз:

— Нет, Мирон, ты меня все же выслушаешь!

Я падаю лицом в кровать и махаю ей рукой, мол, давай — жги. По-другому от нее не избавиться.

— Что происходит, Мирон? Кажется, мы с тобой договорились, что эту девчонку нужно выжить из нашего дома! А что делаешь ты?! Держишь ее за ручку, милуешься с ней! Когда стоило воспользоваться шансом, который я предоставила, чтобы показать Андрею, что на самом деле представляет из себя его дочь!

— Ты выбрала до невозможности глупую союзницу, я тут ни при чем.

— Нет-нет, Марина как раз все делает верно! Потому я и спрашиваю у тебя: что делаешь ты? Она тебя охмурила, так? Ты позарился на ее милое личико и фальшивую невинность? Это с тобой происходит? А я говорила, что именно такие, как она, запудривают тебе мозг и впоследствии вьют из тебя веревки! Господи, Мирон, скажи, что я ошибаюсь! Скажи, что ты в нее не влюблен! Это же ужасно!

— Не говорю чушь! — чувствую я, как в груди начинает бушевать злость. — Естественно, я ни в кого не влюблен. Я в принципе не знаю, что такое любовь. У меня ведь даже родительского примера перед глазами не было.

— Хорошо, — мгновенно успокаивается мама, словно специально игнорируя мое замечание. — Уверена, я бы сошла с ума, если бы... Ну да ладно. Просто... Просто пообещай мне, что будешь вести себя с ней осторожней. Она оказалась куда хитрей, чем я думала изначально. Ох, даже представить боюсь такую девушку рядом с тобой, боже упаси. Значит, говоришь, у тебя есть свой план? Не поделишься?

— Нет. И если у тебя все, то я хочу остаться один. Над планом надо подумать, — горько усмехаюсь я в конце.

Мама сужает глаза и смотрит на меня долгим взглядом, но наконец выдыхает:

— Плохо, конечно, что все мои старания кончились безрезультатно... Впрочем, я доверяю тебе, сын. Не подведи меня. Да ты и сам, я уверена, не хочешь оказаться в нищете. А именно этим нам грозит ее появление. Не забывай, пожалуйста.

Так ты сама и не дашь, — усмехаюсь я мысленно, показывая ей большой палец. Мама уходит, а я мысленно возвращаюсь к поцелую с фенеком. Что, черт, на меня нашло? Понятное дело, что она и правда милая, но я даже не задумывался ни разу, что наши отношения могут перейти на уровень физических желаний. То есть я никогда не целовал девчонку, если не думал о продолжении. Тогда что произошло несколько минут назад?

Черт, и этот мой трусливый побег... Что за хрень со мной творится?

Но поразмышлять как следует мне мешает очередной визитер. Черт, кто-то повесил на мою дверь табличку с надписью «День открытых дверей»? Андрей останавливается у двери, в которую перед этим аккуратно постучал, и смотрит на меня серьезным взглядом. Сажусь, мгновенно соображая, что разговор будет не из серии «хочешь, я расскажу тебе анекдот?», и готовлюсь выслушивать о том, какой я неблагодарный пасынок. Потому что других причин для столь сосредоточенного лица Андрея, кроме той, что на меня пожаловалась его дочь, мне на ум не приходит. Недолго она, однако, продержалась без жалоб.

Андрей закрывает дверь и проходит к компьютерному столу. Опирается на столешницу задницей и скрещивает руки на груди. Отводит взгляд и молчит секунду, а затем, наконец, выдыхает:

— Мирон. Я еще не сообщал твоей матери о том, что сегодня узнал, потому что сначала хотел поговорить с тобой. Твоего отца... Его выпускают по УДО. Знаю, мы с тобой не всегда ладим, но я очень надеюсь, что ты прислушаешься ко мне. Надеюсь на то, что за время его отсутствия ты повзрослел, а соответственно, и поумнел. Помни, что тебе уже восемнадцать лет — тот возраст, когда за преступления грозит реальный срок. А потому ограничь общение с отцом по максимуму. Знаю, что не общаться вообще не выйдет. Понимаю даже. Но мне также прекрасно известно, что ты хороший парень. Не загуби себе жизнь.

— Я тебя услышал, Андрей. Спасибо, что сообщил, — произношу я деревянным голосом.

Я боялся этого дня. Все эти чертовы пять лет. Потому что знал, что тринадцатилетний мальчишка, обожающий своего не совсем порядочного отца, все еще живет во мне.