Моё сводное наваждение

Глава 21. Мирон

Я сваливаю из дома.

Как только заканчивается экспромт матери.

К фенеку идти нельзя, а если идти в свою комнату, то не избежать идиотизма моей родительницы. Выслушивать в очередной раз, какая Люба плохая, и заодно то, каким плохим стал я из-за «дурного» влияния все той же несносной особы, у меня тупо нет желания. Больше того, я могу сорваться. И тогда эта сумасшедшая женщина выдумала бы хрень позаковыристее двойного свидания.

Жесть как бесит ее несправедливое отношение к моему фенеку...

Моему.

Мысль неожиданно согревает, заставляет улыбнуться.

Такая она трогательная. Любовь. Совершенно не искушенная, добрая, внимательная и чертовски манящая.

Ни разу не испытывал то, что испытываю рядом с ней. Калейдоскоп каких-то просто нереальных чувств.

Единственное, что напрягает, так это то, что она стала нежеланным свидетелем моей ссоры с отцом. Этот тоже, кстати, не лучше матери. До сих пор наивно полагает, что мне тринадцать лет, что я поведусь на его авантюру, и что мне ничего не грозит, если она плохо закончится. Типа, Андрей, если что, меня отмажет. И ничего, что он не «властелин мира сего» и легко забьет на меня, если я нарушу закон, не вняв его предостережениям.

Но как же бесит, что он считает меня слабаком! До скрипа зубов бесит.

— Мирош, — выводит меня из размышлений голос Марины. — Что с тобой в последнее время? Ты стал каким-то скучным. Неужели заразился от своей сестренки? Тебе необходимо поменьше с ней общаться.

Ну а куда еще мне было ехать, если не в наш клуб? И естественно, Маринка прицепилась за мной. Тоже мне, гений интриг. Пустоголовая подпевала.

— Скажу один раз, а ты запоминай, — негромко произношу я, даже не глядя на эту идиотку. — Будешь и дальше сходить с ума на пару с моей маман — пожалеешь. Очень сильно пожалеешь, Марин. А сейчас исчезни.

Она возмущенно сопит на протяжении тридцати секунд, но все же отрывает свой зад от мягкого диванчика и идет к своим подружкам. Знает, что шутить со мной себе дороже.

И тут я вижу в толпе тел на танцполе знакомое лицо. И этот придурок целенаправленно пробирается к ВИП-зоне, в которой я сижу. Черт. Я, конечно, рад его видеть, но уже догадываюсь, с какой целью он сюда приперся.

— Как знал, что найду тебя здесь, — лыбится мне друг вместо приветствия, падая на недавно освободившееся место рядом со мной. — Чем угощаешь? Ты же не откажешься угостить старого друга? Не зазнался окончательно за эти пару месяцев?

Миха единственный из нашей дворовой шпаны, с кем я не прекращал общаться. Когда отца посадили, мама делала все возможное, чтобы я как можно реже ездил к бабушке, соответственно, и с пацанами я виделся не часто. В конце концов, я полностью перестроился на новую жизнь, начал общаться с новыми друзьями, не особо и жалея о том, что позабыл о старых. Только Миха не захотел, чтобы я его забывал, и изредка давал о себе знать. В основном из-за того, что, развлекаясь в моей компании, мог не стеснять себя в средствах — всегда платил я. В смысле, Андрей.

— Заказывай, — хмыкаю я, готовясь послушать о настоящей цели его визита. Наверняка тут замешен мой отец, а не простое желание нажраться за мой счет.

Когда официант ставит на стол пинту пива и разнообразные закуски к нему, Миха, наполняя бокал, оборачивается на меня:

— Так ты вообще отказался слушать своего отца? То есть совсем не в курсе подробностей дела?

— А ты, как я понимаю, не отказался его выслушать?

— Не-а. Дело стоящее, отвечаю. Вообще легкотня, и «бабок» на кону хватит до самой пенсии.

— Так уж и до пенсии? — усмехаюсь я.

— Не суть, — отмахивается он, делая несколько больших глотков пенного, а затем, с удовольствием отрыгнув, выразительно ведет бровями: — Куш, что надо. Короче, давай я введу тебя в курс. А потом и порешаем.

Все время, что он разглагольствует о деле, я попеременно то поражаюсь наглости своего отца, впрочем, как и его тупости — тюремный срок ничему его не научил, даже хоть маленько не напугал, не перенаправил курс на жизнь; то думаю о своем фенеке. Чем она там занята? Сильно ли расстроилась оттого, что я подыграл матери? Ничего, вот настанет ночь, и я ей все популярно объясню. Чтобы и не думала вновь считать меня эгоистом. Просто пока к нам не лезет моя мать — нам самим будет легче.

О, я жесть как хотел к ней. Меня самого поражало это желание. Но я хорошо помнил вкус ее губ, аромат нежной кожи, учащенное дыхание — нереальное наслаждение. К которому нестерпимо хочется вернуться. И экспериментировать с ней снова и снова... Пока не привыкнет ко мне, к моим прикосновениям, дыханию, губам. Пока не раскрепостится, чтобы окончательно стать моей...

— Мир, блин, ты хоть слово услышал? — несильно бьет меня в плечо кулак Михи.

— Услышал, — скривившись, бросаю я. — Ты будешь идиотом, если доверишься моему отцу. Он подставит тебя не задумываясь, чтобы прикрыть свой собственный зад.

— Хорош гнать на него. Он у тебя мужик с мозгами.

— Ага. С теми, что не уберегли его от тюряги.

— Ну попал один раз впросак, с кем не бывает? Ты, поди, просто трухнул, да? Привык жить за счет мамкиного «буратино», вот и расслабился совсем.

— Жесть, ты даже его словами вещаешь, — вновь недовольно морщусь я. — Потому так его умом восхищаешься? Своего-то нет.

— Ты бы последил за своим базаром, я к тебе нормально отношусь, но...

— Не договаривай, — усмехаюсь я и поднимаюсь с места. — Ни в чем себе не отказывай — запишут на счет «буратино». А вообще, идите вы с моим отцом в задницу. Так ему и передай. Чертовы гении криминала, блин.

Я ухожу, но насмешку Михи мне в спину услышать успеваю:

— Ну точно — слабак.

От того, чтобы развернуться и вмазать по его дебильной роже, меня останавливает только то, что это никому и ничего не докажет. Меня это, конечно же, невыносимо бесит, но устраивать разборки, по сути, на пустом месте, при знакомых, такое себе решение.

Лучше вернуться домой, незаметно пробраться в комнату фенека и раствориться в ее невинности и спокойствии, которые приносят в мою собственную душу умиротворение.

Времени чуть больше одиннадцати вечера, когда я возвращаюсь домой и, очень удачно не встретив никого на своем пути, захожу в комнату фенека. Дверь, кстати, не заперта — ничему жизнь не учит, а сама Люба убирает с колен ноутбук и садится на кровати ровней, не сводя с меня настороженного взгляда. Черт, она, наверное, весь день мучила себя догадками о моем поведении.

Перекручиваю замок в двери и иду к ней, присаживаясь рядом:

— Фенек, проще было подыграть моей матери, чем, воспротивившись, ждать того, что она еще придумает, чтобы помешать нашим встречам.

— То есть ты специально согласился на свидание с Мариной? — спрашивает она едва слышно.

— Конечно.

— И из дома уехал вместе с ней специально? — дрожит от обиды ее голос.

— У меня не было выхода. К тебе я пойти не мог, а сидеть дома без этой возможности было невыносимо.

— Зачем ты так говоришь, Мирон? — поднимает она на меня глаза, в которых плещутся неверие и страх. — Словно... Словно я тебе очень нравлюсь...

— Так и есть, Лю, — улыбаюсь я и тяну к ней руку, чтобы пальцами коснуться румяной щеки.

Но она уворачивается и подскакивает на ноги:

— Не нужно! Когда тебе кто-то сильно нравится, ты готов с ним делиться самым сокровенным. Как, например, поступила я по отношению к тебе. А ты... Ты ничего мне не рассказываешь о себе!

— Значит, и я тебе очень нравлюсь? — нагло улыбаюсь я, акцентируя внимание на главном.

— Разве это не очевидно? — немного тушуется она, опустив глаза в пол. — А вот то, как ты относишься ко мне — нет.

— Тогда я расскажу, — пересаживаюсь я к спинке кровати, забравшись на нее с ногами. — Иди ко мне? — протягиваю к ней ладонь. И когда она, пару секунд посомневавшись, все же садится в мои объятия: спиной к моей груди, продолжаю: — Я думаю о тебе, Лю, чуть ли не каждую секунду с того самого момента, как впервые тебя увидел. Признаюсь, поначалу мысли были не самые радужные, а затем я тебя узнал... Та переписка открыла мне глаза на многое. Ты... Ты невероятная, фенек. И очень мне нравишься. Со мной такое впервые, так что я наверняка еще не раз накосячу, пока не пойму, как нужно правильно. Делай мне скидку, ладно? — тихо смеюсь я в конце.

— И тебя не смущает, что я совсем не умею целоваться? — спрашивает она, затаив дыхание.

Глупышка.

— Это по-настоящему круто, фенек, — шепчу я ей на ухо, специально касаясь губами кожи. — Твоя реакция на мои прикосновения — самое честное, что когда-либо со мной случалось.

— Правда? — выдыхает она.

— Мы обещали быть честными друг с другом, — легонько прижимаюсь я губами к нежной коже ее шеи, наслаждаясь стремительно участившимся дыханием.

Лю наверняка неосознанно чуть отклоняет голову вбок, предоставляя моим губам больше пространства для маневра.

Представляю, как она прикрывает глаза, чуть приоткрывает губы, и осторожно спускаюсь поцелуями вниз по ее шее, в изгибе задерживаюсь чуть дольше, вдыхая в себя аромат ее кожи, а затем передвигаюсь к плечу, по дороге собирая мурашки.

Нежность, что я к ней чувствую, и назревающее с каждой секундой желание обладать ею перемешиваются во мне невероятным образом. Пальцами задираю ее домашнюю майку, чтобы почувствовать тепло ее кожи — необходимость такая острая, что я на миг перестаю соображать, что делаю. Здесь я и совершаю ошибку. Потому что мой напор ее пугает.

— Стой, — на шумном выдохе просит она, одновременно с этим отскакивая от меня, как от огня, и разворачиваясь ко мне лицом. — Прости... Но мне кажется... кажется, мы ушли от главной темы разговора. — Пока я хмурюсь, пытаясь сообразить, что она имеет в виду, фенек восстанавливает дыхание, а после тихо произносит: — Расскажи мне о своем отце, Мир... Что между вами произошло? Пожалуйста...

Ее глаза наполнены искренним беспокойством, и оно искоркой тепла отдается где-то в районе моего солнечного сплетения несмотря на то, что и досаду я при этом тоже чувствую. У меня нет никакого желания омрачать наши отношения разговорами о моем отце. Но... Поделиться с ней своими сомнениями и, возможно, опасениями на его счет неожиданно не кажется чем-то неправильным и ненужным.

В конце концов, даже мне, привыкшему держать все свое при себе, иногда хочется понимания и поддержки. И я почему-то уверен, что именно мой фенек способна мне все это дать.

— Мой отец вор, отсидевший пятилетний срок в тюрьме, — не отрывая взгляда от глаз Лю, рассказываю я, и замечаю ее удивление. — Я тоже, кстати, мог оказаться в колонии для несовершеннолетних. Много раз мог там оказаться, фенек. Именно так влияет на меня мой отец. К счастью для меня, — горько усмехаюсь я, — твой отец всегда в такие моменты оказывался рядом. За эти пять лет многое изменилось, да. Я повзрослел и осознал, что чего-то добиться можно и другими способами. Мой отец этого не понял. И считает меня слабаком из-за того, что теперь у меня мышление отличается от его собственного. И я, Лю... я каждую чертову минуту боюсь того, что сорвусь доказывать ему обратное.

Невооруженным взглядом видно, в какое смятение привели фенека мои откровения, и я вновь горько усмехаюсь, на этот раз отводя глаза в сторону:

— Вот такая печальная история отдельно взятых отца и сына.

— Ты уже доказываешь ему обратное, Мир, — тихо произносит Люба, придвинувшись ко мне чуть ближе, чтобы сжать в своих пальцах мои. — Каждая минута борьбы с искушением поддаться воле отца, как ты привык, будучи мальчиком, определяет твою силу. Ты очень сильный, Мирон.

Ее слова греют изнутри. Даже не так — они обжигают все внутри. Вызывая острое желание сгрести эту хрупкую, нежную и такую понимающую девочку в охапку и никогда от себя не отпускать.

Что, собственно, я и делаю. С небольшой поправкой. Когда я подаюсь к ней, то не просто обнимаю, я еще и жадно завладеваю ее губами. Ее дыханием и мыслями. Я и сам не думаю, а просто напираю, заваливая ее на спину. Потому что это необходимо мне, как воздух.

Время замирает, все вокруг исчезает и больше не имеет никакого смысла.

Лишь мягкие губы фенека и ее трепетное дыхание, смешанное с моим.

Я все же забираюсь пальцами под ее майку и с силой стягиваю с бархатной кожи. Нестерпимо хочется провести ладонью выше, но меня тормозит осознание того, что она ощутимо дрожит в моих руках.

Делаю над собой усилие и ослабеваю напор, но оторваться от нее совсем сил не нахожу. Потому, замерев на мгновение, предоставляя ей возможность немного прийти в себя, осторожно и медленно скольжу языком между ее приоткрытых губ. Вкусовые рецепторы наполняет нереальная сладость. Невозможное наслаждение, от которого я отрываюсь с большим трудом, потому что, кажется, фенек вновь не дышит.

Какая же она...

— Ты мое личное чудо, Лю, — шепчу я у ее губ. — Но постарайся не терять сознание, пусть я и польщен.

Кажется, она краснеет еще сильней, зажмуриваясь до милых морщинок на аккуратном носике. Переворачиваюсь на спину, утягивая и ее за собой. Одной рукой прижимаю ее к своему боку, а ладонью другой накрываю ее пальцы на моей груди. Прижимаюсь щекой к ее мягким волосам и негромко предлагаю:

— Продолжим в другой раз. А сейчас давай спать — завтра нам предстоит дальняя дорога.

— Ты снова останешься у меня?

— Да.

— Хорошо, — выдыхает она. — И... спасибо, Мир, что рассказал мне о...

— Тебе спасибо, фенек.

— И да! — восклицает она через минуту. — Чтобы ты знал: ни на какое парное свидание я не пойду. Даже ради того, чтобы твоя мама к нам не лезла.

— Я тоже не собирался, — усмехаюсь я, заметив печаль в голосе Лю на фразе о моей матери. Вероятно, последняя успела сказать ей какую-нибудь гадость. — Просто выбил нам хотя бы неделю спокойствия. Что она тебе сказала, когда остановила?

— Не хочу сейчас об этом говорить, прости, — жмется она ко мне еще сильней.

И я, наверное, тоже не хочу сейчас вспоминать о своей матери.

Незачем портить такое превосходное завершение сегодняшнего дня.