Моё сводное наваждение

Глава 31. Любовь

Как только машина трогается с места, я сквозь пелену слез в глазах и рыдания, что сотрясают все мое тело, бросаюсь наощупь искать рычаг, открывающий дверцу. Они меня не увезут! Я выпрыгну из машины! Но меня ловят руки мамы и отдергивают назад.

— Включите блокировку! — приказывает она водителю. — Любовь, прекрати истерику!

— Нет! Отпусти меня! Я не хочу-у-у... — вою я.

— Сейчас же успокойся! Такое поведение неприемлемо!

— А мне плевать! Я не хочу никуда уезжа-а-ать...

— Пусть ревет, — холодно замечает бабушка. — Оставь ее. Это пройдет.

Руки мамы меня отпускают, но я больше не пытаюсь вырваться из салона — знаю, что не получится.

Меня увезут, посадят на самолет, и я улечу навсегда... Больше никогда не увижу папу, Ника и Мирона... Никогда...

Господи, как же больно! Как несправедливо! Неправильно! Ужасно!

Почему мама решает все за меня? Почему она не хочет понять, что я сама способна распоряжаться своей судьбой? Как можно быть такой жестокой? Забирать у меня то, что я полюбила всем сердцем? Лишать меня жизни?!

Не знаю, сколько еще проходит времени, когда я более-менее успокаиваюсь. Хотя нет, это не спокойствие. Это поглощающая пустота. Бездна безразличия. Которая топит сознание, лишая всех чувств.

И сквозь эту темноту до меня начинает доноситься голос мамы:

— ...вот увидишь, тебе понравится дом Роберта. Он огромный, дорогая, стоит на берегу моря. Слух круглосуточно ласкает шум прибоя — чудесно! Всегда ощущаешь себя поистине умиротворенной... И сам Роберт. О, он потрясающий мужчина. Умный, добрый, заботливый. Как только я ему сказала, что на тебя дурно влияет обстановка в доме твоего отца, он сразу же предложил забрать тебя к нам! Он уже давно мечтал с тобой познакомиться... Вот только я сомневаюсь, что ему понравится твое нынешнее состояние. Уроки вокала? Ты отказалась поступать в Высшую Школу Бизнеса, чтобы учиться тому, как стать ресторанной певичкой, Любовь! Уму непостижимо! Об этом никто не должен знать. Все дети друзей Роберта закончили или учатся в престижных заведениях. У них высокие должности, высокое положение в глазах родителей! А ты? Хотела, чтобы я сгорала от стыда всю свою оставшуюся жизнь? Кто тебя надоумил, Любовь? Отец? Тот мальчик, сын этой несносной дамочки, жены твоего отца? Плохая компания. Тебе никогда и не стоило начинать с ним общаться...

Сердце замирает, и я хрипло выдыхаю:

— Я его люблю!

— Глупости, дорогая. В любом случае, все поправимо. Как только мы окажемся на другом конце света, ты начнешь думать по-другому. Вся эта ненужная шелуха отпадет. Ты вновь станешь собой, дорогая.

— Безвольной куклой в руках кукловода? В твоих руках, мам. Будешь вновь указывать мне, что носить и чем заниматься? Должно быть, ты все это время ужасно по мне скучала. Да, мам? Как хозяин по своей дрессированной собачонке, так?

— Ты как разговариваешь с матерью? — тут же возмущается бабушка.

— Так, как она никогда не позволяла себе разговаривать с тобой? — интересуюсь я. — Поэтому она отыгрывается на мне? А, мам? — смотрю я теперь на маму. — Ты же всегда была послушной, да? Настолько, что в семнадцать лет попыталась через постель окрутить моего папу? Когда бабушка науськивала тебя на этот шаг, ты знала, что влюбишься? Или это чистая случайность? Впрочем, тебе и беременность не помогла, потому что папа видел, что ты и твоя мать из себя представляете!

Щеку обжигает звенящая боль. Мама впервые в жизни подняла на меня руку.

— Не смей! Я не узнаю собственную дочь! Было ужасной ошибкой оставлять тебя у отца!

— Твоей ошибкой стала я! — прижав ладонь к щеке, не собираюсь я успокаиваться. — Ребенок, еще в младенчестве не оправдавший твоих надежд! Ты за это мне мстишь, да? За это ты мстила отцу, не позволяя нам видеться? Но я больше не собираюсь отвечать за твои собственные действия. Вот во что ты меня превратила, мама, своими поступками, своей слепой местью — в человека, ненавидящего свою мать! Тебе придется держать меня за семью замками, потому что я никогда не брошу попыток вырваться от тебя, никогда больше я не буду послушной собачонкой! Ты стыдишься меня уже сейчас? Уверяю, дальше будет еще хуже!

В салоне повисает звенящая тишина. Что мама, что бабушка смотрят на меня во все глаза, словно впервые в жизни видят. Вряд ли кто-нибудь осмеливался говорить им в лицо то, что о них думает. Бабушка считает себя воспитанной аристократкой? П-ф-ф... Мама мнит себя светской леди? Ага. А по факту кто они обе? Две юные девушки с разбитыми сердцами или две взрослые меркантильные женщины с холодной расчетливостью вместо души? Впрочем, из одного следует другое. И помочь им никто не сможет, кроме них самих.

Еще секунда, и бабушка брезгливо отворачивается в сторону, мама же, сглотнув ком обиды, смотрит на меня с жалостью.

— Все образуется, — выдыхает она самой себе и кивает. — Скоро ты поймешь, что я поступаю так во благо тебе, дорогая.

— Никогда этого не будет, — глухо отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Бессмысленно. Мне никогда ее не переубедить. Мне придется улететь с ней, чтобы прожить ту жизнь, которой я не хочу.

Боль вновь пронзает сердце. Словно ножом прокручивает внутренности. Душит. Терзает и мучает. Это невыносимо! Я не заслуживаю такого обращения. Мне уже восемнадцать лет, в конце концов! Никто не имеет права решать за меня!

А затем я вижу ангар и частный самолет в его темном жерле...

Никто меня не будет слушать. Никому нет дела, что я не хочу куда-либо лететь.

Машина останавливается, но я продолжаю сидеть на месте. Им вновь придется применить ко мне силу, потому что по своей воле я не сдвинусь и на миллиметр.

— Любовь, выйди из машины, — просит мама.

— Почему ты меня так назвала? Чтобы напоминать самой себе, что своего ребенка нужно любить? Вот только не сработало, верно? Не помогло. Ты никогда меня не любила. Ты и себя, наверное, не любишь, да?

— Дорогая, хватит упрямиться, умоляю.

— Мне восемнадцать лет. Ты уже целый день как не имеешь права решать за меня.

— Ты останешься моей малышкой до тех пор, пока я не увижу то, что ты готова к самостоятельной жизни, — отрезает она.

— Я бы предпочла, чтобы за этим следил мой папа. Разве ты не понимаешь, что с ним мне лучше? Он меня любит, в отличие от тебя.

— Ты для него всего лишь игрушка! — выходит она из себя. — Всегда была игрушкой! Ему стало скучно со своей женой, и он вспомнил о тебе! И что из этого вышло? Ты совершенно отбилась от рук!

— Лучше быть игрушкой в любящих руках, чем послушной собачкой в руках у бесчувственного дрессировщика!

— Прекрати! Лишь моя любовь и не позволяет тебе скатиться на самое дно! Если бы я тебя не любила, то со спокойной душой оставила бы тебя и дальше портить себе жизнь! Ты еще слишком молода, чтобы это понять! Впрочем, я и не рассчитываю на твое понимание. Выходи из машины! Иначе сесть в самолет тебя заставят силой!

— Пусть! Но я никогда тебе этого не прощу, слышишь?!

Мама еще некоторое время, тяжело дыша, сверлит меня возмущенным взглядом, а затем, кивнув, выходит из машины. Подходит к бабушке, что-то ей говорит, та бросает на меня раздраженный взгляд и гладит маму ладонью по плечу. Затем уже она что-то говорит водителю.

Вскоре дверца с моей стороны открывается, и я сразу же отпрыгиваю по сидению от тянущейся ко мне руки. Мужчина наклоняется, лезет в салон, а я нащупываю рычаг и быстро выбираюсь из машины. Запинаюсь обо что-то, падаю. Но, не почувствовав боли, сразу же поднимаюсь и бегу. Куда? Не знаю. Подальше от этого самолета. Подальше от людей, которым плевать на мои желания.

Меня, конечно же, вскоре нагоняют, захватывают в плен сильных и жестоких рук. Отрывают мои ноги от земли. Несут обратно, не обращая внимания на мое сопротивление. На вновь разрывающие грудь рыдания. На крики несогласия. Паника снова топит мое сознание. У меня нет не единого шанса спастись. Уже никто не успеет за мной приехать. Не успеет забрать меня у мамы. Потому что она, бабушка и Галина заранее все спланировали. Выбрали время, когда папа на работе, сплавили из дома Мирона. А Ник? Понял ли он, что меня забрали силой? Что ответила ему Галина? Наверняка соврала, и мой маленький братик даже не догадывается о том, что мы с ним никогда больше не увидимся...

А Мирон?

Что он подумает, когда я не выйду после урока вокала? Наверняка будет переживать, звонить. Но я не смогу ответить — телефон остался на тумбочке в доме, которого меня лишили.

Папа... Как Галина объяснит мое отсутствие? Поверит ли он ей? Или все же попытается со мной связаться?

Невыносимо думать, что мне хотя бы попрощаться с ними не позволили! Не оставили ничего от той жизни, в которой я была по-настоящему счастлива...

Я с ужасом слышу, как самолет начинает движение. Все это время на месте меня удерживает мама. Ей плевать, что мне страшно и больно. Ей в принципе плевать на меня! Ей важна лишь мысль о послушной дочери, которой я не стала, но она почему-то не теряет надежды вылепить ее из того, чего нет и никогда не было.

— Все наладится, дорогая. Все наладится, — нашептывает она самой себе.

Ты ошибаешься, мам. Ты сломала то последнее, что еще теплилось в моей душе по отношению к тебе. Сейчас оторвался от земли не только самолет, но и у меня из груди вырвали сердце. И этого я тебе не прощу никогда и ни за что.

— Я ненавижу тебя.