Не своя кровь

Глава 10

Время, казалось, наконец-то начало работать на нас. Не как безжалостный пресс, а как целитель. Новости приходили, как тихие вестники перемен.

Сначала от врача Арсения пришло письмо: состояние стабилизировалось, острые психопатические эпизоды не повторялись более года, медикаментозная поддержка минимальна. Он просил, если это возможно, разрешения на короткие прогулки за территорию клиники под присмотром. Матвей, получив письмо, не сказал ни слова. Просто вложил его в папку и в конце недели, за ужином в нашей квартире (теперь он заходил регулярно, часто без предупреждения, просто «быть»), сказал:

— Арсений выздоравливает. Хочет увидеть вас. Если вы не против.

Слово «вас» включало и Алиску. Я замерла, ложка остановилась на полпути ко рту. Образ безумного, страдающего человека в тёмной комнате до сих пор иногда снился мне.

— Он… он в порядке? Не напугает её?

— Он не тот человек, которого ты видела, — ответил Матвей, глядя на свою тарелку. — Болезнь и… мои действия сломали его. Но, кажется, он находит путь назад.

Алиска, услышав новое имя, заинтересовалась:

— Арсений? Это тот, кто играл на пианино?

Мы с Матвеем переглянулись. Никто не говорил ей об этом.

— Да, — тихо сказал Матвей. — Он очень хорошо играл.

Мы поехали в частный санаторий в конце следующей недели. Это было не мрачное заведение, а скорее похожий на швейцарский шале пансионат в сосновом лесу. Арсений ждал нас на веранде. Я не узнала его сразу. Он был пострижен, гладко выбрит, в простых светлых брюках и свитере. Исчезла лихорадочная худоба, взгляд был спокойным, усталым, но ясным. Только глубокие морщины у глаз и рта выдавали пройденный ад.

Он увидел нас, встал. Его глаза медленно перешли с Матвея на меня, потом опустились на Алиску, которая пряталась за моей спиной.

— Анжелика, — он кивнул, голос был тихим, но устойчивым. — Спасибо, что приехали.

— Здравствуй, Арсений.

— А это… Алиса? — он сделал шаг, но не настаивал, давая ребёнку время.

Алиска вышла из-за моей спины, рассматривая его с детским любопытством.

— Вы тот самый дядя с музыкой?

— Да, — на его лице появилось что-то вроде улыбки. Слабенькой, вымученной, но настоящей. — Я люблю музыку. А ты?

— Я не умею, — честно призналась Алиска. — Но мне нравится слушать.

Матвей всё это время стоял в стороне, наблюдая. Между братьями не было объятий, не было даже рукопожатия. Был лишь короткий, тяжёлый взгляд, в котором читалось всё: прощение, которое ещё не озвучено, вина, которую ещё не искупили, и осторожная, хрупкая надежда.

— Здесь есть музыкальная комната, — сказал Арсений. — Если хотите, могу показать.

Мы пошли за ним. Комната была светлой, с огромным окном в лес. В центре стоял не тот чёрный, блестящий рояль из кошмаров, а старый, добротный инструмент с потёртой полировкой. Арсений подошёл к нему, провёл пальцами по клавишам, но не стал играть.

— Это мой друг, — сказал он Алиске. — Он ждал меня, пока я болел.

— А теперь вы поправились, и он рад? — спросила она.

Арсений посмотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони.

— Да. Надеюсь, что рад.

Он сел на табурет и начал играть. Не ту навязчивую, трагическую мелодию, а лёгкую, прозрачную прелюдию Шопена. Звуки лились мягко, заполняя комнату не болью, а тихой печалью и… покоем. Алиска заворожённо смотрела на его руки. Когда он закончил, она спросила:

— А можно попробовать?

— Конечно.

Он усадил её рядом, показал, как поставить руки. Объяснил про ноты не как про абстрактные символы, а как про «истории, которые живут между чёрными и белыми клавишами». Алиска, с её привычкой к логике, быстро уловила закономерность. Она неумело, одним пальцем, выцарапала «Чижика-пыжика». Арсений слушал, не перебивая, а потом подобрал к её примитивной мелодии простой аккомпанемент. И вдруг детская дразнилка зазвучала как маленькое, трогательное произведение.

Я смотрела на них — на согнутую спину Арсения, на серьёзное личико Алиски, на их руки, такие разные, на одних клавишах — и чувствовала, как в груди тает последний лёд страха. Матвей стоял у двери, прислонившись к косяку, и его лицо в полумраке было нечитаемо. Но в его позе не было привычной напряжённости. Было какое-то… отпускание.

После того визита Арсений стал частью нашей жизни. Раз в две недели мы ездили к нему, или, когда ему разрешали, он приезжал к нам в город на день. Он и Алиска находили общий язык с удивительной лёгкостью. Он учил её не только нотам, но и слушать тишину между звуками, видеть цвета в музыке. Он был для неё не «сумасшедшим дядей», а мудрым, немного грустным другом, который знал секреты вселенной, записанные в нотах.

Однажды, после очередного урока, когда Алиска побежала смотреть мультики, Арсений остался со мной на кухне.

— Он меняется, — тихо сказал он, глядя в окно, где Матвей, сняв пиджак и засучив рукава, пытался починить нашу вечно протекающую кухонную смеситель. Зрелище было сюрреалистичным.

— Да, — согласилась я.

— Это ты его меняешь. И она.

— Нет. Он сам. Он просто… наконец-то разрешил себе.

Арсений кивнул.

— София бы… одобрила. Не меня. Его. То, каким он становится рядом с вами.

Это имя уже не резало слух. Оно стало частью нашей общей истории, болью, которую наконец-то перестали бередить, а начали носить с достоинством.

Тем временем, в мире Матвея происходила тихая революция. Я узнавала о ней по обрывкам. Он всё реже появлялся на публичных мероприятиях с Ириной. В СМИ прошла незаметная заметка о том, что Воронов продаёт свой фамильный особняк на холме. «В связи с изменением жизненных приоритетов и желанием сосредоточиться на благотворительных и семейных проектах», — гласил сухой текст пресс-релиза.

Однажды вечером, когда Алиска уже спала, а мы с Матвеем пили чай на балконе (он теперь предпочитал наш балкон с видом на детскую площадку своему панорамному окну с видом на город), он сказал:

— Документы на развод готовы. Она их получила сегодня.

Голос его был спокойным, но я увидела, как напряглись его пальцы, сжимающие кружку.

— Как она?..

— Предсказуемо. Говорила о предательстве, о потере лица, о том, что я разрушаю всё, что мы построили. Предлагала альтернативы: «внебрачный ребёнок может оставаться на периферии, мы сохраняем видимость семьи». — Он сделал глоток чая. — Я отказал.

— Ты уверен? Это же… огромный шаг.

Он посмотрел на меня. В свете уличного фонаря его глаза казались тёмными, но в них не было привычной пустоты.

— Я строил свою жизнь на фундаменте контроля. Каждый камень был на своём месте. Но фундамент оказался… холодным. Под ним не было земли. Только лёд. — Он помолчал. — Вы с Алисой… вы как земля. Неровная, иногда грязная, непредсказуемая. Но живая. И на ней можно что-то вырастить. Что-то настоящее.

Он говорил не как бизнесмен, не как стратег. Просто как человек, который устал от своей же совершенной тюрьмы.

— А что будет с Ириной?

— Она получит то, что ей нужно: львиную долю активов от наших совместных проектов, нефтегазовый холдинг, недвижимость в Европе. Она останется одной из самых богатых и влиятельных женщин в стране. Просто… без меня. Её это, в конечном счёте, устроит. Ей нужна была моя мощь, а не я сам.

Он продавал особняк. Место, где всё началось и где всё чуть не закончилось. Говорил, что вырученные средства пойдут на создание фонда для помощи детям с редкими заболеваниями и на строительство сети реабилитационных центров, подобных тому, где сейчас находился Арсений.

Это была не просто благотворительность. Это было искупление. Медленное, тихое, без громких слов.

Когда мы в очередной раз поехали к Арсению, Матвей за рулём своей неброской теперь машины, а Алиска на заднем сиденье договаривала новую мелодию, я подумала, как странно устроена жизнь. Мы ехали по той же дороге, что и пять лет назад, когда я бежала от него в ужасе. Теперь я ехала рядом, и наша дочь на заднем сиденье напевала песню, которую сочинил его брат. Брат, которого он когда-то сломал, а теперь помогал собрать воедино.

Мы не были семьёй в классическом понимании. Слишком много ран, слишком много призраков между нами. Но мы были чем-то другим. Сообществом выживших. Людей, которые нашли друг друга среди обломков прошлого и медленно, осторожно, строили из них что-то новое. Не идеальное. Но своё.

А особняк на холме, тот самый, что когда-то отбрасывал на нас свою чёрную тень, вскоре должен был перейти в руки новых владельцев. И, возможно, в его стенах наконец-то поселятся не призраки, а просто люди. А мы будем жить здесь, в нашей шумной, неуютной, живой квартире, слушая, как Алиска учится играть на пианино, и зная, что самое страшное уже позади. Впереди была только жизнь. Со всеми её несовершенствами, шумом и невероятной, хрупкой красотой.