Не своя кровь

Глава 12

Следующая перемена в нашей жизни приехала на розовом чемодане и с сияющей улыбкой до ушей. Алена. Моя сестра, моё спасение, мой живой талисман того, что кошмары когда-нибудь кончаются. После окончания учёбы и нескольких успешных проектов она наконец-то вырвалась в наш город «на разведку» и, конечно, первым делом вломилась к нам.

Алиска, увидев тётю, завизжала от восторга и повисла на ней, как обезьянка. Вечером, накупив полуфабрикатов и сладостей (Алена заявила, что «готовить в гостях — моветон»), мы устроились на кухне. Алиска, наевшись пиццы, заснула прямо на диване под звуки нашего смеха и воспоминаний.

— Ну, рассказывай, — Алена, развалившись на стуле, сделала глоток вина и уставилась на меня. — Не томи. Как оно тут, в эпицентре драмы? Я же по обрывкам только судила. То ты пишешь «всё сложно», то «всё нормально». А «нормально» от тебя звучит пугающе.

Я вздохнула, отодвигая тарелку.

— Сложно объяснить. Всё перевернулось с ног на голову. Только уже не в пропасть, а… на ровное место. Надеюсь.

— Он? Воронов? — её брови поползли к волосам. — Ты с ним… общаешься?

— Больше чем общаемся. Он… часть нашей жизни сейчас.

Я рассказала ей всё. Начиная с его отступления, с наблюдения, с тихих визитов. Про качели. Про ужин здесь, на этой кухне. Про поездки к Арсению и уроки музыки. Про уик-энд у озера и наш тяжёлый разговор на веранде. Говорила долго, сбивчиво, пытаясь объяснить необъяснимое — метаморфозу хищника в… в кого? В неуклюжего, старающегося человека.

Алена слушала, не перебивая, её лицо постепенно теряло выражение шутливого любопытства, становясь серьёзным.

— Подожди, — наконец сказала она. — То есть он сейчас… просто так? Без контрактов, без нянь-телохранителей, без своего цирка с машинами? Он один с ней гуляет?

— Да. Они ходят в планетарий, в музей техники. Иногда просто в парк. Он учит её… не бизнесу. Он учит её думать. Но уже не как машину. Спрашивает, что она чувствует, когда видит звезды или старый паровоз. Он… слушает её.

— С ума сойти, — прошептала Алена. — А с тобой? Как он с тобой?

— Тихо. Осторожно. Как будто боится сломать. Приносит иногда… странные вещи. Не цветы. То книгу старую о звёздах, которую нашёл в букинистическом, потому что я как-то обмолвилась, что в детстве любила. То… ветку сирени в мае, просто так. Молча поставил в воду на кухне и всё. — Я покраснела, осознав, как это звучит.

— Лик, — Алена пристально посмотрела на меня. — Он ухаживает за тобой.

— Нет! — я отмахнулась слишком резко. — Он… он просто пытается быть вежливым. Искупить вину.

— Искупать вину ветками сирени и старыми книгами? Да ладно тебе. Ты сама слышишь? — она покачала головой. — Девочка моя, да ты в него влюбляешься.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. Я засмеялась, но смех вышел нервным.

— Влюбляюсь? В Матвея Воронова? Ты сбрендила! После всего, что он сделал? Это же… абсурд!

— Абсурд — это то, что ты сейчас рассказывала, — парировала Алена. — Абсурд, что этот ледяной глыбище качается на качелях, чинит твои краны и слушает детские рассуждения о хомяках. Но ты же рассказывала. И глаза у тебя горят, когда ты говоришь о том, как он смотрел на Алиску, когда она спала. И голос становится тише, когда ты вспоминаешь про озеро.

— Это потому что я… рада за Алису! — защищалась я, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам. — У неё наконец-то появился… взрослый мужчина в жизни, который о ней заботится. По-настоящему.

— А тебе-то он зачем? — не отставала сестра. — Чтобы сирень в вазу ставить? Чтобы на кухне чай пить в тишине? Ты что, других мужчин не нашла бы для «общения»? Того учителя физкультуры, например?

Я поморщилась.

— С Сергеем… это другое. Он хороший парень. Но он… словно из другой реальности. Слишком простой. Слишком… не наш.

— «Не наш», — повторила Алена с понимающей ухмылкой. — А Воронов — «наш»? Тот, что устроил тебе ад пять лет назад, — он «наш»?

— Он… из той же тьмы, что и мы, — вырвалось у меня. — Он тоже вылезает. Медленно, с кровью, но вылезает. И он понимает цену. Цену страха, цене одиночества, цене ошибки. Сергей… он не поймёт никогда. Его мир светлый и ровный. У нас с Матвеем миры кривые, побитые, но… они стыкуются. По сколам.

Я замолчала, испуганная собственными словами. Алена смотрела на меня с мягкой, почти жалостливой улыбкой.

— Вот видишь. Ты уже не просто «рада за Алису». Ты говоришь «мы». «Наши миры». Это уже не про родительство, Лика. Это про что-то другое.

— Это не любовь, — упрямо прошептала я, отводя глаза. — Это… привычка. Или травматическая связь. Или страх снова остаться одной и всё потерять. Да всё что угодно, только не любовь!

— А почему не любовь? — тихо спросила Алена. — Любовь ведь не только про бабочек в животе и стихи под луной. Иногда это про тихий разговор на кухне после тяжелого дня. Про умение молча разделить боль. Про желание видеть, как человек, который был монстром, становится человеком. И бояться, что он оступится. И надеяться, что нет. Разве это не оно?

Я не ответила. Я не могла. Потому что всё, что она сказала, отзывалось во мне жутким, пугающим эхом правды. Да, я ждала его звонков. Да, я ловила себя на мысли, что рассказываю ему о мелких событиях дня, просто чтобы услышать его немного скрипучий, внимательный голос в ответ. Да, когда он рядом, этот вечный внутренний холод, оставшийся с тех пор, понемногу отступал.

— Я боюсь, — призналась я наконец. — Боюсь снова довериться. Боюсь, что это мираж. Что он просто стал лучше играть. Боюсь, что однажды он посмотрит на нас и снова увидит не людей, а… активы. Или обузу.

— А он боится? — спросила Алена.

— Да, — выдохнула я, вспоминая его глаза на веранде. — Он боится ещё больше.

— Ну вот, — Алена протянула руку через стол и сжала мою ладонь. — Вы оба боитесь. И оба всё равно идёте навстречу. Медленно, осторожно, спотыкаясь. Знаешь, как это по-другому называется? Не травматическая связь. А взрослые, очень сложные, очень больные, но настоящие чувства. И отрицать их — всё равно что отрицать, что Алиска выздоравливает. Процесс идёт. Нравится тебе это или нет.

Она была права. Я боролась не с ним. Я боролась с самой собой. Со своей потребностью в безопасности, которая кричала: «Держись подальше!». И с другой, новой, пугающей потребностью — пустить его ближе. Не как отца Алиски. Как… Матвея. Того человека, который где-то там, под слоями льда и стали, существовал всё это время.

— Я не знаю, что делать, — прошептала я.

— А ты ничего не делай, — улыбнулась Алена. — Просто не убегай. Смотри. Дай ему время. И себе. Посмотри, что вырастет из всего этого. Может, сорняк. А может… что-то очень красивое и прочное. В конце концов, самые крепкие деревья вырастают на самой плохой, каменистой почве. На развалинах.

Она допила вино и встала, потягиваясь.

— А сейчас я пойду спать. И радоваться, что моя сестра, наконец-то, живёт не прошлым, а настоящим. Пусть и страшным. Но своим.

Она ушла, оставив меня наедине со своими мыслями и тихим посапыванием Алиски на диване. Я подошла к окну. На улице было темно. Где-то там, в своей новой, незнакомой мне квартире (он съехал из особняка сразу после подачи документов на развод), возможно, тоже не спал Матвей. И думал о нас. Не как о проекте. Как о самом важном и самом непонятном деле в своей жизни.

Алена была права. Я отрицала очевидное. Не из-за гордости. Из-за страха. Но отрицание — это тоже форма признания. Признания в том, что что-то уже изменилось. Навсегда. И пути назад нет. Осталось только решить — сделать шаг вперёд в этот новый, пугающий мир, где он был не тенью, а человеком. Или так и остаться на пороге, наблюдая, как он пытается достроить мост к нам, один, с другой стороны пропасти.

А на диване, во сне, Алиска улыбалась. Ей снилось, наверное, озеро, лошади и двое взрослых, которые, наконец-то, перестали смотреть друг на друга как на врагов. И в её детском, простом мире всё уже было решено. Просто взрослым нужно было время, чтобы это понять.