Не своя кровь

Глава 11

Уик-энд, о котором Матвей сообщил с редкой для него ноткой смущения, звучал как деловая поездка: «У меня есть объект за городом. Лес, озеро. Условия приемлемые. Если хотите… сменить обстановку». Но в глазах у него читалось что-то большее — не предложение, а просьба.

Объект оказался не «приемлемым», а волшебным. Не огромный помпезный особняк, а уютный, похожий на сказочный теремок, сруб из тёмного лакированного бревна, стоявший на самом берегу зеркального озера. Вокруг — вековой лес, пахнущий хвоей и мхом. Никаких слуг, только сторож, который передал ключи и удалился. Полная тишина, нарушаемая только шелестом листьев и криком птиц.

Алиска пришла в полный восторг. Она носилась по берегу, кричала «эхо!», забралась на старый деревянный пирс и с восторгом смотрела на своё отражение в воде. Матвей наблюдал за ней, и на его лице было странное, непривычное выражение — не контроль, а… удовлетворение. Как у создателя, который наконец-то видит, что его творение работает так, как задумано.

Первый день прошёл в простых радостях. Матвей, к моему удивлению, оказался умелым рыбаком. Не в стиле дорогого экипированного сафари, а по-деревенски: сам срезал удочки, насадил на крючок хлеб. Алиска, затаив дыхание, сидела рядом, и когда он вытащил первую, невзрачную плотвичку, её восторгу не было предела. Он показал ей, как правильно снять рыбу с крючка и отпустить обратно. «Она ещё подрастёт», — серьёзно пояснил он.

Вечером мы жарили на костре купленные в деревне сосиски и картошку. Матвей, в простом тёмном свитере и брюках, с лёгкостью управлялся с костром, поправлял палочки, следил, чтобы Алиска не обожглась. Он был здесь другим. Более медленным. Более… земным.

На следующий день он привёл нас на небольшую конюшню, скрытую в глубине леса. Две лошади — спокойная, добродушная кобыла для Алиски и статный гнедой жеребец для него. Он помог Алиске сесть в седло, поправил стремена, показал, как держаться. Его движения с лошадью были уверенными, почти нежными.

— Ты умеешь? — с удивлением спросила я.

— В детстве. С братом, — коротко ответил он, и в его глазах мелькнула тень. Но не боли. Скорее, памяти. — Это учит балансу. И взаимопониманию с тем, кто сильнее тебя.

Мы ехали по лесной тропе. Алиска, сначала напряжённая, постепенно расслаблялась и начала смеяться. Матвей ехал рядом, изредка что-то подсказывая. Я шла следом, и сердце моё сжималось от странной, щемящей нежности к этой картине: мой ребёнок и этот невероятно сложный, сломанный и заново собирающий себя человек, нашедшие общий язык в ритме копыт по лесной подстилке.

Последний вечер. Алиска, уставшая от воздуха и впечатлений, уснула рано, прямо у камина, завернувшись в плед. Матвей осторожно отнёс её наверх, в маленькую комнатку под самой крышей.

Мы остались вдвоем на веранде, глядя на озеро, в котором тонули последние отсветы заката. Тишина была тёплой, наполненной стрекотом цикад.

— Спасибо, — сказала я первая. — Ей здесь очень понравилось. И мне.

— Хорошо, — кивнул он. Потом, после паузы: — Я купил это место. Недавно. Первое, что купил… для себя. Не как актив. Просто место.

Это было признанием огромной важности.

— Почему?

Он долго молчал, глядя на воду.

— Потому что здесь нет прошлого. Только лес, вода, небо. Здесь можно начать с чистого листа. Или… попробовать.

Он повернулся ко мне. В свете фонаря, висевшего над верандой, его лицо казалось менее резким, более уязвимым.

— Анжелика. Я знаю, что я… не лучший вариант. Я знаю, что причинил тебе боль, которой не искупить. Я знаю, что я не умею говорить о чувствах, путаюсь в простых вещах, и что рядом со мной — сложно.

Он говорил медленно, подбирая слова, как будто каждый раз заглядывая в невидимый, выброшенный им блокнот с правилами, но теперь полагаясь только на себя.

— Но я также знаю, что когда я с вами двумя… я чувствую не то, что должен. Не ответственность. Не долг. Я чувствую… покой. И страх. Одновременно. Покой — потому что это единственное место, где я могу не быть Вороновым. А страх — потому что я могу всё это разрушить. Своей неуклюжестью. Своим прошлым.

Он сделал шаг ко мне.

— Алиса говорила со мной. О том, что она хочет. О том, что она… видит. И она права. Я не хочу быть просто «дядей», который приходит в гости. Я хочу быть… там. Всегда. Хочу чинить краны, слушать её первые мелодии, защищать её от мальчишек, которые говорят глупости. Хочу… — он запнулся, и голос его на мгновение сорвался, — хочу, чтобы у неё был отец. Настоящий. Пусть и самый неумелый на свете.

Я слушала, и каждый его слова падал мне в душу, растапливая лёд, который копился годами. Я видела, как он старается. Видела, как светятся глаза Алиски, когда он рядом. Чувствовала эту новую, хрупкую теплоту между нами.

И именно поэтому мой ответ вырвался с такой болью:

— Матвей, я знаю. Я всё вижу. И я… верю тебе. Верю, что ты изменился. Верю, что ты её любишь. И что, возможно, даже испытываешь что-то ко мне. Но…

Я увидела, как тень пробежала по его лицу. Он замер, готовый к удару.

— Но я не готова. Я не готова ещё раз войти в эту реку. Даже если вода в ней теперь кажется спокойной и тёплой. Потому что на дне всё ещё лежат камни. Камни нашего прошлого. Камни страха. Камни той ночи, после которой я долго не могла смотреть на себя в зеркало.

Он закрыл глаза, как от физической боли.

— Я не могу это забыть, Матвей. Я могу простить. Ради Алисы, ради того, каким ты становишься. Но доверить тебе своё сердце ещё раз? Доверить нашу с ней хрупкое счастье, построенное с таким трудом? Я… боюсь. Я боюсь, что однажды твой холодный расчёт, твоя жажда контроля снова возьмут верх. Что мы снова станем для тебя «проектом», «активом». Что ты, испугавшись этой самой человечности, которую в себе открыл, снова отступишь за свои ледяные стены. И нам будет ещё больнее, чем в первый раз.

Слёзы текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть.

— Алиса мечтает о семье. Я знаю. И часть меня мечтает об этом же. О том, чтобы мы втроём были по-настоящему вместе. Но другая часть… она изранена. Она помнит цену, которую мы уже заплатили. И она кричит: «Не рискуй! Не отдавай ему всё снова!»

Он стоял, опустив голову, и в его позе читалось полное поражение. Не гнев, не попытка возразить. Глубокая, бездонная скорбь.

— Я понимаю, — прошептал он. — Я не имею права просить большего. Я разрушил доверие. Его нельзя купить или починить, как кран.

— Его можно только заслужить, — тихо сказала я. — Время. Много времени. И не словами, а каждым твоим поступком. Каждым днём, когда ты выбираешь быть с нами не потому, что это «эффективно» или «логично», а просто потому, что ты хочешь. Даже когда трудно. Даже когда страшно.

Он поднял на меня глаза. В них не было привычного льда. Была рана. И принятие.

— Я буду заслуживать. Сколько потребуется. Даже если это займёт всю жизнь. Я не уйду. Я обещаю. Не как договор. Как… клятва.

Он не пытался обнять меня, не пытался что-то доказать. Он просто стоял и смотрел на меня, принимая мой страх как данность, как часть того хаоса, в который он сам когда-то её вверг.

В эту тишину, полную неразрешённой боли и хрупкой надежды, ворвался тоненький голосок с верхнего этажа:

— Ма-ам? Мне страшно одной…

Мы переглянулись. И в этом взгляде было нечто большее, чем все наши слова. Было понимание: пока есть она, эта ниточка, связывающая нас, — не всё потеряно. Пусть мы не вместе. Но мы — рядом. И, возможно, этого достаточно для начала. Для долгого, трудного пути к доверию, который теперь Матей должен был пройти не как завоеватель, а как проситель. А я — научиться не просто прощать, а снова верить. Не в него. В нас. В то, что из этих обломков можно построить не идеальный замок, а просто тёплый, надёжный дом. Где будет место и его неуклюжей заботе, и моим старым страхам, и её детским мечтам. Дом, в двери которого он теперь имел право постучаться. Но войти в него ему предстояло ещё очень нескоро. Шаг за шагом. День за днём. Начиная с этого озера, этой тишины и этой общей, ещё не оформленной боли, которая, возможно, однажды превратится во что-то большее.