Не своя кровь

Глава 5

Прошёл месяц. Месяц жизни в золотой клетке с видом на парк. Месяц попыток найти работу, которая устроила бы Ирину Воронову — стабильную, с белой зарплатой и соцпакетом. Все мои попытки заканчивались ничем: либо зарплата была смехотворной, либо график не подходил под «оптимальный режим дня Алисы», утверждённый Людмилой Петровной и, я подозреваю, одобренный свыше.

В итоге я подписала их контракт. Отдел контент-анализа «Ворон Индастриз». Моей задачей было проверять тонны новостей, сводок, соцсетей на предмет упоминаний компании и лично семьи Вороновых, отсеивать негатив, составлять отчёты. Работа была скучной, удалённой и идеально контролируемой. Каждый мой клик, вероятно, фиксировался.

Алиска тем временем расцветала в новых условиях. Приступы стали реже, щёки порозовели. Она занималась с репетитором, гуляла с Людмилой Петровной, которая, к моему удивлению, оказалась не столько шпионом, сколько просто очень здравомыслящим и добрым человеком, умело балансировавшим между предписаниями «сверху» и реальными потребностями ребёнка. Но два раза в месяц неизменно приходил Матвей. И эти встречи были для меня пыткой.

Он не просто забирал её. Он проводил с ней «рабочие совещания». Они могли сидеть в беседке в парке, и он объяснял ей основы микроэкономики на примере продажи лимонада. Водил её в музей и заставляла не просто смотреть на динозавров, а анализировать, почему одни виды вымерли, а другие выжили — урок об адаптации и стратегическом планировании. Алиска впитывала это как губка. Её детский лепет постепенно замещался странными, точными формулировками: «неэффективное использование ресурсов», «потенциальные риски», «логическая цепочка».

Я пыталась вставлять своё. Читала ей на ночь не энциклопедии, а сказки. Говорила о храбрости, о доброте, о любви, которая сильнее страха. Она слушала, кивала, а потом могла спросить: «Мама, а как любовь повышает выживаемость вида? Есть ли статистика?»

Это было моё личное поражение. Его холодная, ясная вселенная чисел и фактов оказывалась для неё убедительнее моего тёплого, но такого неопределённого мира чувств.

Всё изменилось в один дождливый четверг.

У Алиски была плановая встреча — поход в интерактивный научный центр. Матвей заехал за ней как всегда, пунктуально, в 10:00. Я открыла дверь, Алиска уже была готова, в новых ботиночках и дождевике, купленных, разумеется, им.

— Погода нелетная, — сухо заметил он, глядя на хмурое небо. — Но программа будет в помещении.

Алиска радостно кивнула и побежала к лифту, не оглядываясь. Она уже привыкла к этим вылазкам. Матвей задержался на секунду в дверном проеме. Его взгляд упал на меня, на мои старые домашние штаны и растянутую кофту — я работала из дома.

— Вы выглядите утомлённой, — констатировал он.

— Бессонная ночь. Отчёт сдавала, — буркнула я, пытаясь закрыть дверь.

— Неэффективно. Нарушение режима снижает продуктивность, — отчеканил он и развернулся, чтобы уйти.

Я захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. В груди клокотала знакомая ярость. «Продуктивность». Я для него всегда была либо активом, либо помехой.

Через три часа раздался звонок Людмилы Петровны. Её обычно спокойный голос дрожал:

— Анжелика Сергеевна, с Алисой… несчастный случай. Нет, нет, с ней всё в порядке! Но… её срочно доставили в клинику. Доктор Вернер уже вылетел. Вам нужно ехать.

Мир поплыл у меня перед глазами. Я не помню, как одетая, на чем добралась до его частной клиники. В приёмной меня уже ждал бледный, но собранный Матвей. На его безупречном пиджаке было странное пятно. Что-то тёмное. Липкое.

— Что случилось? — выдохнула я, хватая его за рукав.

Он не отстранился. Его лицо было каменным, но в глазах, в этих ледяных глазах, я увидела нечто новое — сбивчивый, хаотичный отсвет. Не страх. Что-то более примитивное. Растерянность.

— В научном центре. Эксперимент с давлением… защитное стекло… дало сбой. Осколок. Она… она оттолкнула меня.

Он говорил отрывисто, как автомат с заевшей лентой.

— Она… что?

— Ребёнок стоял ближе. Она оттолкнула меня и оказалась на линии… — он вдруг резко замолчал, сжав кулаки. Пятно на пиджаке было её кровью. Кровью нашей дочери.

— Где она?!

— В операционной. Неглубокое ранение, но близко к артерии на шее. Врачи…

В этот момент из дверей операционной вышел хирург. Он снял маску и направился к Матвею, игнорируя меня.

— Господин Воронов, всё в порядке. Кровотечение остановлено. Рана чистая, зашита. Девочка в сознании, под лёгкой седацией. Она… удивительно хладнокровна для своих лет. Спрашивала о параметрах прочности стекла.

Матвей кивнул, но его плечи, обычно такие прямые, слегка подались вперёд. Он сделал шаг к двери, потом остановился, будто вспомнив о моём существовании.

— Вы можете к ней.

Я ворвалась в послеоперационную. Алиска лежала на высокой койке, бледная, с огромной белой повязкой на шее. Глаза были приоткрыты, взгляд затуманен.

— Мамочка…

— Я здесь, солнышко, я здесь. — Я схватила её маленькую горячую ладонь, целовала её пальчики. — Что случилось, родная?

— Стекло… разбилось. Оно летело на дядю Матвея. Он стоял и смотрел на схему… не видел. Я… я толкнула его.

— Зачем?! — воскликнула я, и в моём голосе прозвучал не только ужас, но и упрёк. К нему. За то, что подвергал её опасности.

— Потому что он… нужен. Его компания… лечит детей. Как меня. Если бы его не стало… — она с трудом сглотнула. — Это была бы нерациональная потеря ресурсов. Логичнее было рискнуть мной. У меня… меньше функций в системе.

Я замерла. Это не было геройством из сказки. Это была чудовищная, выверенная детским, но уже искривлённым его влиянием умом, калькуляция. Она оценила его полезность для мира выше своей собственной. По его же урокам.

В дверях возникла тень. Матвей стоял на пороге, и на его лице не было ни единой эмоции. Но он стоял совершенно неподвижно, словно его вбили в пол. Он слышал.

— Выйдите, — тихо, но с такой железной интонацией, что я не посмела ослушаться, сказал он мне.

Я вышла в коридор, оставив его одного с дочерью. Через стеклянную стену я видела, как он медленно подошёл к койке. Он не сел. Не взял её за руку. Он просто стоял, глядя на неё, на эту белую повязку, скрывающую шов от осколка, который предназначался ему.

Потом его рука, та самая, что всегда двигалась точно и целесообразно, поднялась. Он протянул её и… коснулся её волос. Одним пальцем. Легко, неуверенно, как будто боялся сломать. Он что-то сказал. Я не слышала. Но губы его шевельнулись.

Алиска что-то ответила. И тогда случилось нечто немыслимое. Его плечи дёрнулись. Он резко отвернулся к окну, спиной к ней, ко мне. Его спина, всегда прямая как струна, содрогнулась в одном, судорожном, абсолютно тихом рывке. Он стоял так несколько секунд, уставившись в чёрное окно ночной клиники. Потом выпрямился, повернулся, и его лицо снова было маской. Но когда он вышел в коридор, в свете люминесцентных ламп я увидела то, во что не могла поверить. На его ресницах, на этих холодных, лишённых влаги ресницах, блестела едва заметная влага.

Он прошёл мимо меня, не глядя.

— Врачи говорят, её выпишут через три дня. Вы будете с ней. Людмила Петровна обеспечит уход, — его голос был хриплым, как после долгого молчания. Он шёл к выходу, но на полпути остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Эксперименты под давлением… они будут исключены из всех детских программ моих объектов. Немедленно.

И ушёл. А я осталась стоять, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым спала моя дочь, заплатившая кровью за уроки холодной логики. И ради спасения человека, который только что, возможно, впервые за всю свою жизнь, заплакал. Не от боли. От того, что калькуляция дала сбой. От того, что в его безупречную систему «функций и ресурсов» ворвалось нечто иррациональное, не поддающееся расчёту. Жертва. Ради него.

В ту ночь я не отходила от её койки. А под утра, когда она крепко уснула, мне позвонил администратор Матвея. Его голос звучал странно приглушённо.

— Госпожа Смирнова. Господин Воронов просил передать. Встречи на ближайший месяц отменены. Девочка должна восстановиться. И… он просил спросить, не хочет ли она… ту самую плюшевую игрушку. Тот, что подвергли химчистке. Его можно доставить.

Я положила трубку и расплакалась. Тихо, чтобы не разбудить Алиску. Я плакала от страха, от усталости, от беспомощности. Но также и от странной, горькой надежды.

Он дал слабину. В его броне изо льда и стали появилась трещина. Не большая. Всего лишь отмена встреч и разрешение на старого зайца. Но для Матвея Воронова это было равноценно землетрясению. Это означало, что в его расчёты вмешался человеческий фактор. Не просто параметр «эмоциональный комфорт», а нечто более глубокое. Чувство, которое не имело названия в его лексиконе. Может быть, вина. А может… что-то ещё.

Я посмотрела на Алиску. Она спала, и её лицо было безмятежным. Она спасла его, руководствуясь его же уроками. И этим, возможно, сломала что-то в нём самом.

Битва за неё была далека от завершения. Но теперь у меня появилось оружие. Хрупкое, опасное, непредсказуемое. Его собственная, впервые пробудившаяся, невыносимая для него человечность. И я должна была научиться использовать эту трещину. Не для мести. Для спасения. Для того, чтобы однажды она могла любить и быть любимой не как «эффективный актив», а просто как ребёнок. Моя дочь.