Не своя кровь

Глава 8

День выдался на редкость тёплым для поздней весны. Алиска после школы, вместо того чтобы идти домой с Людмилой Петровной (няня оставалась теперь больше как помощница по хозяйству и друг, а не надзиратель), уговорила её зайти на детскую площадку в нашем дворе. Та была старой, с покосившимися горками и скрипучими качелями, но для местной ребятни — центром вселенной.

Матвей Воронов оказался здесь по стечению обстоятельств, которые сам бы назвал «оперативной необходимостью». Его новый «план социализации» требовал не только появления на благотворительных гала-ужинах. Он начал с более простого: проехался по районам, где были сосредоточены его новые социальные проекты по благоустройству. Этот двор был в списке на реновацию. Он вышел из машины, чтобы лично оценить масштаб работ, в сопровождении прораба и своего зама.

Именно в этот момент, обсуждая демонтаж ржавой ракеты, он услышал знакомый голос:

— Дядя Матвей?

Он обернулся. Алиса стояла в трёх метрах от него, с мячом в руках, в спортивных штанах и футболке, выпачканной в земле. Её волосы были растрёпаны, на щеке — полоса грязи. Она смотрела на него не с опаской или подобострастием, а с чистым, живым удивлением. Как будто увидела пингвина в пустыне.

Людмила Петровна, сидевшая на лавочке неподалёку, замерла, не зная, как реагировать. Матвей кивнул своему заму, давая понять, что разговор окончен. Прораб и помощник отступили к машине, стараясь не смотреть в их сторону.

— Алиса, — произнёс он её имя. Оно редко срывалось с его языка вслух. — Ты здесь играешь.

— Да! Мы в вышибалы! А ты что здесь делаешь?

— Осматриваю территорию. Она подлежит реконструкции. Эти объекты, — он кивнул на качели, — небезопасны.

Алиска посмотрела на скрипящие качели, потом на него.

— Они просто старые. Но качаться на них можно, если знать, как. Хочешь, покажу?

Это было настолько неожиданное предложение, что его логический процессор на секунду завис. Качели. Он. В костюме от Kiton, стоимостью как месячная зарплата её учителя физкультуры.

— Это нецелесообразно, — автоматически ответил он.

— Почему? — она подошла ближе, не испугавшись его отказа. — Ты же никогда не качался на качелях?

Он задумался.

Честный ответ был:

«Нет, не качался. В моём детстве не было таких неэффективных развлечений. Были шахматы, теннис, верховая езда».

— Нет, — сказал он просто.

— Вот видишь! А это весело. Это проверяет вестибулярный аппарат. И… — она понизила голос, как делясь секретом, — когда летишь вперёд, чувствуешь, будто можешь взлететь. Как птица. Это полезно для фантазии, говорит Сергей Васильевич.

Упоминание имени учителя физкультуры вызвало у него лёгкий, почти неощутимый спазм где-то под рёбрами. Но девочка смотрела на него с такой искренней, детской убеждённостью, что отказаться было… нелогично. С точки зрения сбора нового опыта.

— Продемонстрируй, — сказал он.

Алиска радостно кивнула и побежала к качелям. Она села на одну, оттолкнулась ногами и начала раскачиваться, с каждым разом всё выше. Её смех разносился по площадке, чистый и беззаботный.

— Смотри! Вот так надо! Теперь ты!

Матвей подошёл. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку лавочки рядом с ошарашенной Людмилой Петровной. Потом, с видом хирурга, приступающего к рискованной операции, сел на соседние качели. Они жалобно заскрипели под его весом.

— Отталкивайся ногами! — скомандовала Алиска.

Он попробовал. Движение было неуклюжим, ритм сбивался. Он чувствовал себя идиотом. Но Алиска, раскачиваясь рядом, продолжала комментировать:

— Сильнее! Вот так! Видишь, получается!

И через несколько попыток он поймал ритм. Качели понесли его вперёд и назад. Ветер свистел в ушах, расстёгнутый воротник рубашки хлопал по шее. Мир — ржавые перекладины, покосившийся домик, асфальт — уплывал вниз и набегал снова. И в этот момент, в этой простой механической цикличности, в его голове наступила странная пустота. Не та, что от усталости или скуки. А лёгкая, почти головокружительная. Как будто на миг отключились все высшие аналитические центры, оставив только физическое ощущение полёта.

— Нравится? — крикнула Алиска. Он не смог ответить.

Он просто кивнул, и на его обычно неподвижном лице появилось нечто вроде… изумления.

Когда они наконец остановились, оба слегка запыхавшиеся, Алиска спрыгнула с качелей и села на песок рядом с ним. Он остался сидеть, его длинные ноги почти касались земли.

— Ты знаешь, дядя Матвей, — начала она, не глядя на него, а рисуя палочкой на песке, — у нас в классе хомяк завёлся. Его Гришей зовут. А ещё я научилась делать сальто назад на матах. Почти. Сергей Васильевич говорит, что у меня хорошая координация, просто надо верить в себя. А мама в прошлые выходные спекла торт «Зебра», и у него верхний слой немного подгорел, но мы его всё равно съели, было вкусно.

Она говорила потоком, без остановки, вываливая на него обрывки своей жизни — той самой, которую он наблюдал только через отчёты и камеры. Но слышать это из её уст было совершенно иным делом. Здесь были не «параметры», а запах подгоревшего торта, упрямая вера учителя, глупое имя хомяка.

— А мама иногда грустит вечерами, — продолжала она, уже более серьёзно. — Но она не говорит почему. Я её обнимаю, и ей становится лучше. А ещё у нас соседка, тётя Зина, она печёт пирожки с капустой и даёт нам, потому что знает, что мама много работает.

Матвей слушал. Он не перебивал. Не задавал уточняющих вопросов. Он просто сидел на этих дурацких качелях и впитывал этот детский, бессистемный отчёт о жизни, в которой не было его. И каждый её пункт — «подгоревший торт», «объятия», «пирожки от соседки» — был мелким уколом. Не боли. Какого-то другого чувства, похожего на щемящую пустоту.

— Ты много всего пропустил, — заключила она, наконец подняв на него глаза. И в её взгляде не было упрёка. Была простая констатация. Как будто она говорила: «Ты не видел, как распускается этот цветок».

— Да, — хрипло согласился он. — Пропустил.

— А почему? Ты был очень занят?

Он задумался. Как объяснить восьмилетнему ребёнку, что он был занят строительством стены между собой и всем миром, включая её?

— Да. Была важная работа.

— А сейчас она закончилась?

— Нет. Но… появились новые приоритеты.

Она кивнула, как будто поняла. Потом внезапно спросила:

— А ты сегодня придёшь к нам на ужин?

Этот вопрос поверг его в настоящий ступор. Прийти. В их квартиру. Сесть за их стол. Это нарушало все установленные им же самим правила. Все границы.

— Это… не планировалось, — сказал он, и это была самая слабая отговорка в его жизни.

— Ну так спланируй! — Алиска вскочила. — Мама сегодня готовит курицу с картошкой, она у неё классно получается! И мы можем показать тебе наш альбом с фотографиями, с тех пор как я маленькая. Там есть смешные! Пожалуйста?

Она смотрела на него, и в её глазах была не просьба, а уверенность. Уверенность в том, что это — правильно. Просто и правильно. Прийти и поужинать.

Матвей Воронов, который за пять минут до этого обсуждал снос этой площадки и мог одним звонком изменить курс валюты, оказался бессилен перед этим простым, детским «пожалуйста». Его логика кричала: «Отказаться! Это неэффективно! Это эмоциональная ловушка!». Но что-то другое, что-то новое и очень тихое, прошептало: «А что, если это и есть следующий необходимый шаг?»

Он посмотрел на Людмилу Петровну. Та только развела руками, её лицо выражало полную капитуляцию перед ситуацией.

— Хорошо, — сказал он. Слово вышло тихим, но твёрдым. — Я зайду. Ненадолго.

Алиска всплеснула руками.

— Ура! Мама будет так удивлена! Только не говори, что я пригласила, пусть будет сюрприз! — И она, не дав ему опомниться, обняла его за шею. Быстро, крепко, по-детски неловко. Пахло солнцем, детским мылом и песком. Потом отпустила и побежала к Людмиле Петровне: «Пойдёмте скорее, надо маме помочь накрыть на стол!»

Он остался сидеть на качелях, глядя им вслед. На пиджаке, висевшем на лавочке, теперь был отпечаток маленькой, испачканной в земле ладони. Он посмотрел на него, потом медленно поднял руку и коснулся того места на шее, которое она обняла. Там, казалось, ещё оставалось эхо её тепла.

Он приедет на ужин. Он сядет за их стол. Он увидит подгоревший торт на фотографиях и услышит смех Анжелики, который не предназначался ему.

Это был худший стратегический просчёт в его жизни. Или, возможно, первый по-настоящему правильный шаг, который он совершал не как бизнесмен, а как человек. Он не знал, чего ждать. Он только знал, что отступать уже поздно. И что это страшное, щемящее чувство в груди, похожее на падение с тех самых качелей, было не страхом поражения. Это было чувство, которого он не испытывал никогда. Ожидание. Простое, человеческое ожидание.