Недетские игры и прочие мультфильмы. Сергей

Глава 10

От всех мрачных мыслей Сергея спасала, как всегда, работа. Работал он, по обыкновению, исправно, усердно и неустанно. С маниакальной одержимостью брался за все дела, лишь бы не думать, не вспоминать и не сожалеть. Первое время так и жил прямо в офисе. А потом решил, что хватит страдать ерундой — не пёс же он бездомный. И с азартом начал изучать рынок недвижимости. В этом вопросе он тоже погряз по уши. С особой принципиальной тщательностью и придирчивостью выбирал себе жилье. Он осмотрел уйму новостроек и, похоже, изучил уже все планировки квартир и домов, и, наконец, остановился на небольшом уютном «таунхаусе». Уютным его пока, конечно, сложно было назвать из-за черновой отделки, но Сергей уже мысленно накидал, где, что и как в его новой берлоге будет обставленно. Осталось выложить все мысли дизайнеру. Новая забота с головой охватила его.

А в начале марта, когда солнце начало по-весеннему припекать, в один из дней, он появился на пороге Дашкиного общежития.

Он надвигался на нее, а она, широко раскрыв раскосые глаза, заворожено смотрела на него.

— Привет, Заяц! — улыбнулся он ей во все зубы. — Ты уже отдохнула?

Они снова ютились на «общажной» койке. Успев отвыкнуть от долгих насыщенных бессонных ночей, Даша, растратив все силы, сладко засыпала в Серёгиных объятьях.

— Спи, Заяц, спи, — шептал он ей, — засыпай моя хорошая. Моя любимая девочка.

Прикрыв глаза, она, как всегда, доверчиво впускала его в себя, балансируя между сном и явью.

— Спи сладкая, — нежно продолжал шептать он, целуя ее затылок, а сам продолжал неспешные движения. — Вот так! Умница! Сейчас будет хорошо, — не сомневаясь, обещал он.

Еще несколько тягучих движений — и она дернулась в наслаждении. Следом горячая струя напором разлилась в нее.

— Вот так вот, Заяц. Ты — мой! — шепнул он ей и сам блаженно засопел, крепко обнимая.

«Так надо!», — отметил он, засыпая.

Сергей снова бесцеремонно ворвался в Дашкину жизнь, целиком и полностью заполняя ее собой. Через месяц Даша уже не выдерживала его безграничной любвеобильности. Хоть и ела, казалось, восполняя все калории, все равно спала на ходу. Ночью ее почему-то стала мучить жажда, она хлебала жадными глотками воду и никак не могла напиться. А однажды утром поняла, что заболела совсем. Сжавшись в комок, она сидела на кухне в маленькой съемной квартире — в новом «таунхаусе» ремонт шел полным ходом. Дашку знобило.

— Чай, кофе? — участливо предложил ей Сергей, ставший последнее время подозрительно слишком добрым и услужливым. Она недовольно поморщила нос. Ее сильно мутило. — Может бутерброд, сыр, колбасу, икру? — продолжил он заботливо.

На последнем слове Дашка сорвалась и нагнулась над раковиной, ее вырвало.

Ослабшие ноги подгибались, руки не переставая дрожали, да и все тело потряхивало. Дашка думала, что скоро умрет от бессилия и невыносимой тошноты, а Сергей, стоя сзади, бережно, аккуратно собирал ее волосы и нежно целовал в макушку.

— Все хорошо, Заяц. Дай я тебя умою, — успокаивал он, споласкивая ее лицо холодной водой, а она мычала и ее снова выворачивало. — Дашка, ты у меня самая хорошая девочка, — не обращая внимание на разливающуюся по раковине едкую желчь, продолжал уверять Серёга.

Отплевавшись, она подозрительно оглянулась на него. На его лице застыла легкая ухмылка и наглый взгляд.

— Заяц, ты — мой! — проговорил Сергей зловещим голосом.

Он ее обнимал, а она скулила, вытирая слезы о его грудь.

— Ну что ты плачешь? Ты будешь самый красивый толстый Заяц. И у тебя будет смешной зайчонок, — смеялся он.

Ему было смешно, а она жалобно подвывала:

— А как я буду учиться? — причитала она. — Мне еще целых полтора года.

— Тебе не надо учиться, Заяц, ты и так самый умный Заяц на свете.

— Я не хочу, — упрямо твердила она и снова заливалась слезами.

— Даш, я тоже не хочу. Но что делать? Ты постоянно пытаешься от меня убежать. То на других мальчиков смотришь, то вдруг внезапно устаешь от меня. Так нельзя. Ты — моя. Не надо от меня уходить. Мне это не нравится. Ты должна быть со мной.

— Я буду с тобой, только давай без ребенка. Я честное слово никуда не уйду.

Он тяжело вздохнул и чмокнул ее в мокрые от слёз губы.

— Нет, Заяц, ты будешь беременный, босой на этой кухне и я буду тебя трахать, — он усадил ее на столешницу и, задрав футболку, чмокнул в живот. — Зато теперь, Дашка, можно трахаться и не переживать. Как мне надоели эти гандоны, ты не представляешь.

— Да уж, теперь можно не переживать, — Даша снова громко шмыгнула и, спрятав лицо в ладошки, горько зарыдала.

Пережив первый шок, она успокоилась и превратилась в тихого, встрепанного, бледного, осунувшегося, заторможенного зайчика. Даша теперь училась вяло, едва ползая на пары. Замученная токсикозом, превращаясь в незаметную тень, почти все время тихо лежала, куда-нибудь забившись. Когда Сергей возвращался домой, доверчиво тянулась к его рукам, где снова впадала в дрему. Ела она через силу и с большими уговорами, после чего сразу же обосновывалась в туалете. На вопрос: «Может, чего хочется?», — морщилась и мотала головой. Прижавшись к Сергею, равнодушно разглядывала принесенные им проспекты с дизайном интерьера комнат. Ее не интересовал ни цвет, ни мебель, ни в целом стиль. Ничего.

Серёга психовал:

— Что, тебе все равно где ты будешь жить?

Она тяжело вздыхала, брала в руки каталоги, пыталась встряхнуться, но через какое-то время снова зависала, уходя в себя.

— Ты нас тоже бросишь потом? — спросила она однажды, выйдя из такой прострации.

Он удивился и раздраженно вскинулся, сразу переходя на крик:

— Что ты вечно фигню какую-то придумываешь? Дура. Мозги все вытекли, что ли? Я что-то делаю такое похожее на то, что брошу? Бегаю возле тебя. Может, это, может, то? На ручках ношу. Бл*, я даже налево не хожу, хотя наша с тобой интимная жизнь протекает возле унитаза. Что еще надо? Что тебе надо? Достала уже! Ну не могу я ничего сделать, чтобы тебя не тошнило. Я вообще ничего не понимаю. Я не видел еще такого. У Настьки вообще не помню, чтобы какие-то проблемы были при беременности. Разнесло как корову только. И, наоборот, следили чтоб много не жрала. И вообще, к врачу тебе лучше надо. Давай завтра отвезу. Пусть посмотрят.

Дашка, казалось, совсем не вникала в его разъяренную тираду. Сидела с грустными глазами и опущенными уголками губ и несла очередную глупость:

— Ну, ты же их бросил, — плаксиво упрекнула.

Он устало вздохнул, переводя дыхание, терпение было на исходе. Помолчал, чтобы не сорваться ненароком. Сел рядом, обнял.

— Я их не бросал. Там другое. Не надо, Заяц, никогда про них. Их просто уже нет. Совсем нет.

В платной клинике Дашу тщательно осматривали, исследовали, брали пробы, просвечивали, расспрашивали. И диагностировали девятинедельную, вполне удовлетворительную беременность. Выписали витаминчиков, дали некоторые рекомендации, пообещав, что, скорее всего, весь дискомфорт с тошнотой скоро, максимум через пару недель, прекратится.

Дашка долго разглядывала фото с черно-белыми разводами и безмятежно улыбалась. Сергей, бросив беглый взгляд на непонятную размазню, хмыкнул.

— Нравится?

— Угу, — она перевела на него счастливый взгляд, — представляешь, он там внутри, и он живой.

— Да уж, живой — это главное, — поддакнул он.

Его Солнечный Зайчик снова светился, и ничего важнее этого не могло быть на всем белом свете.

Тошнота у Даши до конца так и не прошла, но они нашли панацею от этого недуга. Клубника. Дашка съедала просто море клубники, запивая молоком. К тому же к концу третьего месяца беременности ягода уже стала появляться местная, и не надо было прилагать особых усилий для ее поиска. Во времена, когда не получалось ее отыскать, хорошо прокатывали еще и нектарины. Те, что «лысые» съедались за милую душу и хорошо усваивались, а «лохматые» персики сразу же почему-то вылезали наружу.

— Надо же, какие капризы. Дашка, в чем разница? — спрашивал Серёга, поочередно откусывая то один, то другой.

— Не знаю, — безразлично отзывалась она, так же безразлично глядя в конспекты. Кое-как, со скрипом, она закрывала летнюю сессию и теперь уже с удовольствием принимала все договоренности в деканате по поводу нее.

Отделка внутри дома шла к завершению. Оставались последние штрихи, через пару недель можно было заезжать. Сергей еще раз обошел все комнаты, внимательно все разглядывая. Встал в комнате, отведенной под детскую — девственно чистая.

— Не очень большой так-то хаус, — нагнал его Славка, тоже оценивающе бродящий по дому. — Здесь что?

— Мне хватит, — невозмутимо заявил Серёга. — Тут детская.

— Ого, — друг поразился, — далеко идущие планы.

— Угу, — Сергей почесал затылок, — если все нормально, то в декабре.

— Что в декабре? — не понял Славка.

— Кто в декабре, — поправил Сергей. — Ребёнок.

— А-а. Нормально. Кто залетел? Дашка?

— Ага. Ей заделал, — Серёга удовлетворенно улыбнулся. — Пусть дома сидит, не рыпается. А то гонор начала показывать.

— А, ну это, конечно… — хмыкнул, слегка покашляв, друг, — Это — выход! И что? Кто планируется? — осторожно поинтересовался. — Мальчик? Девочка?

— Не знаю, посмотрим. Что-то из двух, третьего не дано, — Сергей равнодушно отозвался, но вдруг вспомнив, казалось, что-то очень важное озаботился. — Слушай, Слав, там, у камина облицовку может лучше все-таки поменять? Как думаешь? Что-то все же не то, мне кажется… — покинув детскую он стремительно направился в гостиную.

— Поменяй, если кажется, — Славка поплелся следом. — А что-то не то — это у тебя с головой.

С уходом тошноты к Дашке пришел сексуальный голод. Теперь, похоже, у нее реально чесалось. Помимо клубники она капризно требовала и домогалась еще и Сергея.

— Заяц, ты мне нравишься такой, — весело смеялся он над ней. — Ты теперь будешь ходить у меня вечно беременная, а я тебя буду… э-э-э… любить, любить и любить.

Факт ее некоторой озабоченности немного расслабил его. Напряженность и нервозность в их отношениях, возникшие во время первых недель беременности, начали спадать.

Дашка дом и Серёгины старания в его устройстве, наконец, оценила. Теперь из нее сочились энтузиазм и заинтересованность. При финальном осмотре их нового жилища, она зависла в огромной кухне, совмещенной со столовой. Открывала и заглядывала в каждый шкафчик. Потом восхищенно обвела взглядом гостиную, уселась у камина, сунув нос внутрь — проверила, настоящий или нет.

— Прикольно. Я хочу как-нибудь потом тебя здесь, — похлопала по мягкому ковру. — У камина, когда огонь горит.

Сергей, стоящий поодаль у входа в какую-то комнату, засмеялся и распахнул дверь.

— Без проблем, Заяц. А здесь не хочешь?

Она заглянула в кабинет — Серёгина личная территория. Проведя пальчиком по гладкой полировке большого стола, Дашка кивнула.

— Хочу.

Они долго жарко и жадно целовались, и, возможно, еще не скоро бы отсюда ушли, но, неожиданно, она отстранилась и, соскользнув со стола, ухватила за руку Сергея. Потянула за собой:

— М-м-м, пойдём, посмотрим, где еще можно, — соблазнительно протянула она и засеменила дальше. Обследовав все закоулки, при этом загадочно улыбаясь, она, наконец, вышла на террасу, ведущую на небольшой задний двор.

— Нравится? — Сергей обнял ее сзади, охватил руками грудь, легонько сжимая. Ему нравилась Дашкина беременная грудь, налившаяся, упругая, чувствительная. Ему вообще нравилась Даша в таком состоянии — в состоянии ожидания ребенка. Она стала еще более мягкая, уютно домашняя, успокоившаяся и начавшая гнездиться, в то же время похотливо-ненасытная, с заметно округлившимися формами. Все умиротворяло Сергея. Если бы только это можно было продлить вечно.

Во всей этой ситуации омрачал его один лишь только факт скорого появления самого малыша. Сергей боялся. Боялся, что не сможет его полюбить, боялся, что ребенок будет ежедневно, ежечасно напоминать о прошлой трагедии, что начнет раздражать криками, как порой раздражала Юлька, а он тогда в такие моменты, малодушно прикрываясь делами, просто смывался из дома. Боялся, что Дашка в очередной раз сорвется и возненавидит уже не только его, но и ребенка — перенесет всю злость на невинное существо. Ребёнок — это была огромная предстоящая проблема, которая неумолимо надвигалась большим снежным комом.

В минуты одиночества, предаваясь размышлениям Сергей все чаще сожалел о содеянном. Однако стоило рядом с ним оказаться Дашке — мягкой, пушистой, цветущей и счастливой, он забывал обо всем, растворяясь в волнах блаженства, и наслаждался моментом.

Потискав ее груди, он прижал ее крепко к себе и нетерпеливо поторопил:

— Пошли в дом. Там еще есть второй этаж и спальня.

Они бегом взметнулись по лестнице на второй этаж. Сергей снова обхватил ее сзади, и уже бесцеремонно расстегнув молнию платья сзади, начал приспускать его, освобождая доступ к налитой полнотой теплой плоти. Так потискивая ее, он приоткрыл одну из дверей:

— Тут, Заяц, твоя комната. Здесь можешь делать все, что угодно, учиться, и раскидывать бумажки и ручки с карандашами. Там, — махнул на закрытую дверь, — будет детская, а тут, — он запихнул ее в оставшуюся комнату, — давай уже немного задержимся.

После окончания сессии Дашка сообщила родителям, что этим летом не приедет совсем. Что-то лепетала про практику и про отдых на море с Сергеем. Встревоженная мама вскоре заявилась сама. Увидев на перроне встретившую ее заметно округлившуюся дочь, всплеснула руками:

— Я как чувствовала. Боже, какая дурочка.

— Я боялась, что папа будет ругаться, — шмыгнула носом Дашка.

— А я похвалю, да? — покачала мать головой. — Что же ты такая бестолковая у нас? — с досадой посетовала. Через какое-то время, отойдя от шока, заботливо оглядела дочь. — Как чувствуешь себя?

— Сейчас нормально. Сначала тошнило, думала умру.

— Умрет она, — проворчала снова мама, — от тошноты не умирают. Вот от своего дружка придурошного запросто сдохнешь. Что аборт не сделала?

Даша поджала губы, сцепив руки снизу живота.

— Как ты с ним жить собралась? Да с дитем еще… Думаешь нужна ему?

— Не знаю, — несмело отозвалась Даша, — пока живем.

— У него?

— Да, он дом взял сейчас.

— В ипотеку? — усмехнулась мама.

Дашка в ответ промолчала, лишь кивнула в сторону стоянки такси:

— Пойдем, что ли?

Мать шла и бубнила в сердцах:

— Горе мое! С кем связалась… Как с таким жить?

— Мам, хватит, а?! — перебила ее Даша. — Ну что ты мне на нервы капаешь?

— Будет обижать, сразу уходи, — предупредила женщина. — Домой едь. Не бойся! С ребенком приезжай…

— Ладно, мама, обязательно. Только ты… Ты, мам… Ты не лезь к Сереже, пожалуйста. Не говори ему ничего. Не ругайся. Он вообще-то хороший. И я его люблю.

К концу сентября Даша начала тяжелеть, становясь менее поворотливой. Она снова стала сильно уставать. Ночью горько плакала от сводящих судорогой ног. Капризничала, что устала спать на боку и хочется лечь на живот. Детеныш буйствовал изнутри, пиная ей то в желудок, то в мочевой пузырь, то вообще залазил под ребро и не давал сделать вдох.

Сергей как мог держался — гладил Дашке ноги, спину, живот. С животом у него были отдельные, особые, отношения. С тех пор как пацан проявил свое активное существование — а это был пацан — у Сергея с ним начались диалоги. Вредный парень у них получился. С характером. Сначала мальчишка упорно не хотел здороваться. Затихал трусишка при приближении руки Сергея, но вскоре освоился и оборзел, выталкивал яростно любое его прикосновение.

— Смотри, какой собственник, — усмехался Сергей, — давай-ка, цыц мелюзга, я сейчас буду трахать твою мамку, так что сиди спокойно и не вылазь. Ты, как мужик мужика, должен меня понять.

Мужик, похоже, ничего не понимал. Активно двигался вместе с родителями, устраивая внутренний шабаш. Дашка ойкала и смеялась:

— По-моему он тебе помогает.

— Ага, помощник хе́ров, в ритм не попадает. Эй, парень, — шлепал он легонько по животу, — придется тебе лет через пятнадцать преподать хороший урок, пойдём вместе по девочкам, втихаря от мамки.

Мамка возмущенно ворчала, но Сергей затыкал ей рот поцелуем:

— Ты вообще молчи, Заяц, когда мужики разговаривают. Лежи и наслаждайся.

Это все были шутки. Серьезно и много Сергей разговаривал с сыном по ночам, молча, силой мысли. Тихо бережно поглаживал уже немаленький живот и думал:

«Парень, вот какого лешего ты ночью не спишь? Сам не спишь и другим не даешь. Неудобно? Так мамке тоже неудобно. Вы уж как-то там пристройтесь. Еще пару месяцев потерпи. Ты ж мужик или нет? Она ж мне все мозги вынесла своим нытьем. У нее, знаешь ли, из-за тебя все болит. Мой Заяц, знаешь, какой раньше был терпеливый и послушный, а из-за тебя совсем расквасился. Стал толстый, сопливый Заяц. Так нельзя, парень. Что вот ты наделал? Все испортил. Нам что теперь, ругаться с тобой, чтобы ты успокоился? Сдается мне, что не получится. Мамка сразу же встанет горой за тебя, хоть ты и мучаешь ее. Ты знаешь, как она тебя любит? Кормит тебя, как кабана, сначала клубнику бегали искали, самолетом даже один раз заказывали. Потом вишню ведрами вместе вы жрали. А теперь вон, на мясо перешли. Шашлыки да барбекю подавай. Кормлю, кстати, я. Ты это не забывай. Я все покупаю. На свои деньги. Понял? Нашелся тут пуп земли. Тебе прихоти, а мне слезы. Заячьи. Честно, раздражает уже. У меня же терпения не так много, могу и в самом деле ругаться начать. Вот тогда вы с мамкой и получите по самое не хочу. Опять плакать начнете и губы надувать. Я не нянька бегать тут за вами, так что, давай пацан, как-то помогай. Мажорик нашелся тут! Еще не родился, а столько к себе внимания. Давай-давай, прекращай долбить, мне тоже много чего не нравится. Маму пожалей, пусть выспится. Я, конечно, тоже бывает не даю спать. Но ей самой хочется, чтобы не давал. Ей нравится, когда я не даю. Вот. Хотя, вообще-то твоему футболу она тоже рада. Любит говнюка. Меня так не любит, как тебя. Ты прикинь, что мне сейчас заявила? Чтоб я аккуратнее был, без резких движений, а то тебе там не понравится. Ты что там, барышня кисейная что ли, не знаешь, как надо? Вот и я о том… именно вот так и надо».

Дашка заворочалась от активных толчков, хныкая и бурча.

«Вот видишь, что наделал?! Давай быстро спать, мелюзга. Ладно, я тоже буду очень аккуратным. Два месяца-то я потерплю. Вот только попробуй потом нам концерты закатывать. Потом Заяц — мой. Тихо, я сказал!».

Осень длилась долго. Промозглая, тянулась и тянулась. Сначала были дожди, потом утихли, потом дожди начали перемежаться со снегом, и первого декабря наконец-то выпал снег.

Даша уже третий день страдала от бессонницы. Когда спускалась ночь, она просто раскрывала глаза, и ничто не могло заставить сон явиться к ней. Она крутилась, вертелась, забываясь лишь ненадолго к утру, а на следующий день повторялось все то же самое. Вот так и первого декабря она стояла, смотрела в окно, а за ним падал белый пушистый снег, застилая землю белым ковром. Сергей спал, он последние дни тоже нервничал и психовал:

— Ё моё, да когда это все прекратится уже? — не на шутку возмущался он. — Как ты меня, Даша, бесишь! Ляг и спи. Что ты ходишь?

— Я не могу спать, — в ответ на крики у нее сразу же наворачивались слезы и катились по ее щекам.

— Ну не можешь, не спи. Дай другим поспать. Мне еще работать, а ты потом днем дрыхнешь.

— Я не дрыхну днем, — она уже в голос ревела.

Он ругался и с головой накрывался одеялом, засыпая под ее монотонные всхлипы. Как маленький ребенок, почуяв, что концерт не подействовал, Даша, как слон лезла в кровать, устраиваясь рядом с Сергеем. Он с тяжёлым вздохом притягивал ее к себе.

— Если завтра такое же повторится, Заяц, я уйду, нах*р. Будешь ночевать и блудить тут одна.

Вот поэтому-то она и стояла сегодня тихо у окна, ничем не нарушая сон любимого.

Сын, как обычно, ночью бушевал. Он снова активно произвел внутри какой-то кульбит, Дашка тихонько зашипела, хватаясь за живот, и вдруг следом боль опоясала весь низ. Она задержала дыхание. Раз, два, три — боль отступила. Страх холодком пробежал по спине. Даша продолжала смотреть на падающий снег, прислушиваясь к ощущениям внутри. Все было тихо и спокойно, боль не повторялась.

«Еще десять дней впереди», — успокоила она себя, машинально поглаживая безобразно выпятившийся вперед живот. Да безобразно и некрасиво — так ей казалось. Покосившись на огромное зеркало в комнате она скривила нос и поспешно отвернулась. Разглядывать бесформенную бочку на тонких ножках ей не хотелось. Никому на такое не хотелось смотреть. Уже две недели или даже три Сергей вообще не обращал на нее внимание. Дашка попросила его быть немного аккуратнее, после близости постоянно неприятно тянуло живот. А Сергей из аккуратности просто перестал к ней прикасаться.

«Наверняка приглядел себе для этих дел себе другую зверушку», — печально подумала Даша и перевела взгляд на крепко беззаботно спящего Сергея. Она его, конечно, украдкой придирчиво осматривала постоянно. Ни следов, ни запахов пока не обнаруживалось, но Даша все равно нервничала и ревновала. Она тяжко вздохнула, и тут резко накатила новая волна боли, она накрыла так, что невозможно стало дышать. Несколько секунд адски невыносимых мук и снова все отступило. Даша присела на кровать, смахнула выступившую на лбу испарину.

«Неужели началось?», — мелькнула мысль.

Достала телефон взглянула на часы — «Час сорок три».

Боясь пошевелиться, сосредоточенно вслушивалась внутрь себя. Тишина. Даже сынишка подозрительно притих. Тоже, похоже, испугался. Медленно отсчитывались минуты, за окном так же падал снег. Монотонно, успокаивающе. Так, что глаза стали сами по себе закрываться. Но закрыться так и не успели. Новый приступ боли уже не был неожиданным — «Пять минут третьего».

Дашка оглянулась на Сергея.

— Серёж, Серёжа, — затормошила она его.

— Что? — вскочил он, спросонья глядя на нее бессмысленно.

— У меня вроде схватки.

— Угу, — он снова лег, глаза моргали, потом опять начали закрываться.

— Может, поедем? — она еще раз толкнула его.

— Да, Заяц, сейчас поедем, — он еще с минуту полежал, и встав, начал одеваться.

Она тоже напяливала на себя эту уже надоевшую безразмерную одежду. Но вскоре снова охнула и присела, не зная какое принять положение, чтоб боль сковывающее тело отступила. В этот раз она задержалась, скручивая и скручивая все внутренности. Изо рта вырвался невольный вскрик и тут же вдруг отпустило. Даша часто дышала, приходя в себя, темнота из глаз уходила. Сергея она пока не видела, но почувствовала его надежные крепкие руки, которые подняли ее и понесли к выходу. Там Сергей натянул на нее куртку, сапоги и потащил к машине.

— Какая ты туша стала, Дашка, — пробурчал он, усаживая ее в салон.

— Там паспорт материнский дома, — разволновавшись, напомнила она ему.

Сергей побежал за документами. Вернувшись, застал Дашу подвывающую и сучащую ногами.

— Что, опять? — он глядел на своего несчастного Зайца и его самого начало чуть-чуть потряхивать.

Она подняла на него заплаканные глаза и запричитала:

— У меня все мокро, все вытекло. Вот, — подняла к нему, ладошки, которые только что обтирали бедра и снова захныкала. — Серёжа, я боюсь. Я не хочу. Это очень больно.

Он пристегнул бьющуюся в истерике девушку, чмокнул ее в нос и быстро оббежал машину, садясь за руль.

— Дашка, не скули, — серьезно проговорил ей, — не ты первая, не ты последняя. Десять минут, и мы в больнице.

В больнице врач диагностировал скоротечные роды. В приемном покое Дашу, быстро обработав, подготовили к поднятию в родзал. Сергей подошел к ней, жалкой, в застиранной больничной сорочке и присев рядом, обнял, зашептал на ухо.

— Скоротечные — значит скоро. Скоро все закончится. Потерпи, моя хорошая. Ты же умница.

Она слушала его и кивала, но тут же схватила его руку и до посинения сжала ее. Крик и рыдания вырвались наружу. Подбежала акушерка, шугнула Сергея — нечистого в грязной одежде, и двери за Зайцем закрылись.

В приемном покое было тихо, но крик и стенания все еще стояли у Серёги в ушах. Загнанным зверем он мельтешил из угла в угол. Потом опомнился и начал пробиваться туда — к Дашке. Поскандалив на препятствиях, он, наконец, в белом халате оказался у дверей в родзал. Буквально за стеной слышались ровные голоса медперсонала. Они, кажется, не переживали, находя все происходящее обыденным. С частой периодичностью Даша выла и орала. Медики тоже прикрикивали на нее, а иногда ободряюще хвалили за вроде те же самые крики. Уже прошел час, а ничего не заканчивалось.

«Какие же это скоротечные роды?», — с досадой подумал он. — «Почему так долго?»

Дверь открылась, закрылась, кто-то что-то ему сказал, но в ушах звенел невыносимые Дашкины вопли, и в этот момент все поплыло. Потом вдруг резко дёрнуло от едкого запаха нашатыря. Он отмахнулся:

— Душно что-то, — прошептал, потянув ворот.

— Ты что раскис, папаша? — акушерка постучала по его щеке, — Скоро уже разродится. Молодец она у тебя. Старательная.

А за дверью снова и снова Дашкины кряхтения и крики.

— Схватка пошла. Тужимся, тужимся, еще немного осталось, — невозмутимо командовал там врач.

— Я больше не могу, — отозвалась Даша каким-то совсем неживым голосом и снова резко перешла в вой.

Сергей, кажется, уже понял, как идет процесс, и мысленно отсчитывая, ждал вместе со всеми очередную схватку. Глубокий вдох, задержка дыхания, сдавленные звуки Дашки, на пределе — резкий выдох, вскрик… И опять надо ждать. Каждый раз он вместе с ней глубоко вбирал в себя воздух и замирал, задерживая дыхание. Казалось, что так все пройдет быстрее, если он тоже будет стараться. Забывая, как дышать, сжимал кулаки и ждал, ждал, ждал, когда уже можно будет выдохнуть.

«Вдох — выдох, вдох — выдох…», — медитировал он, уставившись в одну точку. И вдруг после одного из выдохов Дашка затихла. Совсем. Тишина. Сергей тревожно встрепенулся. Но тишину прервал шлепок и… пронзительный детский крик.

Ошарашенный новым звуком Сергей вскочил, готовый куда-то сорваться, но тут же замер. Улыбка расползлась по его лицу.

— Всё, — прошептал он удовлетворенно и снова сел. Он улыбался как дурак, а глаза жгло, пришлось часто моргать, и слёзы покатились по его щекам. — Всё! — быстро смахнул он их и опять вскочил, вламываясь в закрытые двери.

Заяц. Его бедный, замученный, мокрый Заяц.

Сергей прикоснулся к ее сухим покусанным губам своими.

— Дашенька, ты умница. Я тебя обожаю, — прошептал он ей.

Крепко обругав, его тут же схватили и оттащили от нее, выталкивая назад за дверь. Как сторожевой пес, он ходил взад-вперед у запретного для него входа, при каждом новом звуке вскидывая голову и прислушиваясь.

Чуть позже его позвали. Он прошел в отдельный бокс. Там в барокамере лежал совершенно голый беззащитный ребенок. Страшненький, как гуманоид. Глаза крепко сжаты и заплыли. Он вскидывал сморщенные руки, сучил такими же сморщенными ногами, голова медленно ходила из стороны в сторону. У этого существа сначала открывался рот, а потом с запозданием вырывался горластый гортанный звук. Детеныш прооравшись, внезапно затихал в немом раскрытие рта, еще сильнее молотил конечностями в воздух и дальше снова разражался криками гнева и обиды. Чуть позже он совсем вошел во вкус и надрывно, горько, не переставая, заорал, рассказывая всем о своей беде.

Сергей оглянулся, в поисках медиков.

— Он плачет, — сообщил озабоченно.

Подошедшая акушерка внимательно оглядела кроху и пожала плечами:

— Живой, вот и плачет. Дети все плачут.

«Да. Плачет, значит живой. Все хорошо», — Сергей удовлетворенно вздохнул и завороженно уставился на крикуна:

— Слушай, пацан, так не честно, — прошептал он ему, — ты давишь на чувства. Это нечестный приём. — Сын его не слушал и продолжал плакать. — Ладно, — кивнул Серёга, улыбаясь. — Ладно. Хорошо. Ты — главный.

Шесть утра. Он растерянно шагал по начавшему таять к утру снегу. Город просыпался. Кое-кто уже спешил на работу, а Сергей не знал куда себя приткнуть. Лишь через два часа ему разрешили вернуться. Только тогда станет можно снова увидеть Дашку и сына.

Сергей взял телефон и, немного подумав, нажал на вызов.

— Слав, у меня сын, — на одном дыхании сообщил он в трубку. — Мальчик, — похвастался. Потом бесконечно долго перечислял время, вес, рост, баллы по шкале Апгар и прочие очень важные подробности, а Славка называл его придурком ненормальным, смеялся и даже, наверное, чуть-чуть завидовал.

Восемь часов. Он тихо вошел в палату — вдруг его зайцы спят. Дашка лежала, все такая же осунувшаяся и замученная. При виде Сергея оживилась, приподнялась и улыбнулась.

— Заяц, я без цветов. Вдруг у пацана аллергия, — оправдался Сергей и, покосившись на кулек, лежащий в прозрачной каталке, присел с краю на кровать. Склонился над Дашей.

— Не надо цветы, — согласилась она, отвечая на его поцелуй.

— Что не спишь? — его пальцы ласково коснулись бледной щеки.

— Я спала, — заверила Дашка, — только проснулась.

Рядом послышалась возня. Они оба перевели взгляд. Кулек чуть-чуть повошкался и затих, причмокивая малюсенькими губами.

— Чмокает, как ты, — усмехнулся Сергей. Привстал, нависая над каталкой и с затаенным дыханием залип, уставившись на кроху. Нет, пацан оказался совсем не гуманоид, а обычный мелкий человечек. Носик кнопка. Глаза все еще крепко захлопнуты, но из припухших щелочек торчали едва заметные реснички. Бесцветные бровки сын хмуро сдвинул — серьезный парень. Красные щечки, пусть все еще немного сморщенные, но такие настоящие. — Ничего вроде так получился, а, Дашка? Классный же? — Сергей невесомым касанием пригладил топорщащийся черный пушок на макушке.

— Ага, кла-а-асный, — согласилась она, расплываясь в совершенно новой для нее улыбке— в счастливой улыбке мамы, смотрящей на своего малыша.

— Ну, я старался, — с гордостью заявил Серёга и чмокнул смущенную Дашку. — А ты еще ревела — не хотела. Вон какое «чудо в пуху».

Она снова улыбнулась и уткнулась ему в грудь. Зашмыгала носом.

— Эй, давай не реви, — обнял ее.

Кулек в этот момент еще раз изогнулся как гусеница, и червячки-пальчики зашевелились в районе шеи, ища выход.

— Ерзает, ерзает, ёжик. — засмеялся Сергей. — Заяц! У тебя почему-то ёжик родился.

— Хм, да? А волки ежиков едят?

— Заяц! Я за тебя и за твоего Ёжика теперь любому глотку перегрызу!