Неожиданное Рождество

Сэм

Дай мне шанс что-нибудь выиграть сегодня вечером

Тьма поглощает напряжение в комнате; слышен только шум ветра, стучащего в окна, и мое бешено колотящееся сердце. Я провожу рукой по столешнице, все еще присыпанной мукой и какао, и тянусь к ящику, где, как я смутно припоминаю, лежат несколько свечей и зажигалка.

Голос Фрэнки разрезает тишину, мягкий и дразнящий, несмотря на темноту и почти… что бы это ни было.

— То есть ты признаешься, что у тебя нет свечей, потому что они слишком «праздничные»?

Я оглядываюсь через плечо, и слабый свет из окна падает на ее щеку.

— У меня есть свечи, — говорю я, открывая ящик и доставая их. — Просто у меня нет праздничных ароматов, которые тебе бы понравились.

Фрэнки усмехается и подходит ближе. От ее прикосновения к моему плечу меня пронзает дрожь — напоминание о том, как близко мы были несколько мгновений назад. Слишком близко.

Я щелкаю зажигалкой, и маленькое пламя оживает, мерцая, когда я подношу его к фитилю первой свечи. Теплый свет наполняет пространство, отбрасывая на стены длинные танцующие тени. Это кажется… интимным. Слишком интимным. Более интимным, чем то, что я чуть не поцеловал ее минуту назад. У меня сжимается сердце, когда я зажигаю следующую свечу, ведь воспоминание еще свежо в моей памяти.

О чем я, черт возьми, думал? Не слишком ли далеко я зашел?

Прошло четыре года. Четыре года с тех пор, как Люси мне изменила. После этого я полностью отстранился от любых отношений. Шесть месяцев назад я переехал сюда, чтобы сбежать от прошлого, которое преследовало меня в каждом уголке моей прежней жизни в Англии. И теперь, в этом тесном пространстве, когда Фрэнки стоит так близко, что можно дотронуться, я чувствую то, чего не ощущал годами: желание близости. И мне страшно.

Я отгоняю эту мысль и протягиваю ей свечу.

— Вот, держи.

Она улыбается, молча берет ее и ставит на стол. Тусклый свет смягчает все вокруг: беспорядок на кухне, покрытой мукой, красивую женщину на ней, тоже присыпанную мукой. Я сосредотачиваюсь на простой задаче, пытаясь успокоить свои сумбурные мысли.

— Если хочешь привести себя в порядок, — говорю я, нарушая молчание, — то ванная наверху, слева, или там, сзади.

— Это твое первое отключение электроэнергии здесь? — спрашивает Фрэнки.

Я киваю.

— А что?

— Наша система водоснабжения работает от скважины, нет электричества — нет воды. У меня дома есть запас бутылок с водой. Я могу принести одну.

— Я не знал этого, — говорю я, потирая подбородок. — Сколько времени нужно, чтобы снова включили электричество?

— Зависит от снежной бури. Хотя у многих здесь есть запасы. В некоторых домах есть даже генератор.

Я оглядываю кухню и смотрю на холодильник.

— Откуда мне знать, есть ли он в этом доме? — Как только эти слова слетают с моих губ, где-то позади раздается глухой удар, а затем начинает гудеть механизм. Холодильник, кажется, оживает, и над входной дверью загорается аварийное освещение.

Фрэнки указывает на кухню.

— Вот. Теперь ты знаешь, что в доме есть генератор. У меня тоже есть. — Я смотрю на нее и пытаюсь придумать, что бы такого сказать, чтобы это не звучало как «ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Я не уверен, что это хорошая идея, но и тебя я не хочу отпускать».

— Думаю, мне, наверное, стоит… — начинает она, указывая на дверь. — Проверить свой генератор тоже.

Паника пронзает меня прямо в солнечное сплетение, и я делаю шаг к ней, как только она отходит. Почему от мысли о том, что Фрэнки пойдет к себе, я чувствую себя немного не в своей тарелке?

— Ты не должна уходить, — выпаливаю я.

Она слегка приподнимает брови, и на ее лице мелькает удивление от того, с какой настойчивостью я говорю. Тем временем мое подсознание кричит: «Что, черт возьми, ты делаешь?»

— Я имею в виду… — Я прочищаю горло, пытаясь взять себя в руки. — Мой генератор работает, и, скорее всего, твой тоже. Дороги по-прежнему не расчищены. И уже поздно. Будет безопаснее, если ты останешься еще ненадолго.

Она изучает меня, склонив голову набок, и ее локоны рассыпаются по щекам.

— Безопаснее… Я собираюсь перейти улицу пешком. — В конце ее голос звучит громче, как будто она видит насквозь мою жалкую попытку удержать ее здесь.

Мне хочется взять свои слова обратно, перефразировать их, но правда в том, что я не хочу, чтобы Фрэнки уходила. Пока нет.

— Там много снега, а ты довольно низкая.

Она фыркает, но это помогает нам разрядить напряжение, возникшее из-за моего нелепого оправдания и легкого оскорбления.

— Кроме того, — говорю я, доставая из ящика на кухне колоду карт, которая, как я знаю, там лежит, — ты не можешь уйти, мы ведь даже не сыграли. Ты должна остаться. Дай мне шанс выиграть сегодня вечером.

Фрэнки весело изгибает губы, но ее взгляд задерживается на мне, и это больше похоже не на поддразнивание, а на то, чтобы разбить скорлупу, в которую я себя заточит.

— Я думаю… — она подходит ближе, и от ее близости у меня перехватывает дыхание, — тебе просто не нравится проигрывать.

— Только не тебе, — признаюсь я на выдохе, и слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Воздух меняется — едва заметно, но ощутимо. Фрэнки медленно моргает, приоткрывает губы, словно собираясь что-то сказать, но затем снова их смыкает. В кои-то веки, кажется, что она потеряла дар речи, и я знаю, что мы оба думаем об одном и том же моменте.

Она делает решительный шаг назад, к дивану, и ее голос звучит ровно.

— Тогда, может быть, тебе стоит сдать карты?

И пока я иду за ней с картами в руках, то понимаю, что на самом деле я пытаюсь выиграть не в этой игре.

Проходит несколько раундов, и Фрэнки все-таки удается обыграть меня в рамми⁴. Я совершенно очарован ею и ее умением не только обыгрывать меня в моей любимой карточной игре, но и ослеплять меня улыбками, от которых мне хочется целовать ее до потери пульса. Она выходит из кухни с новой бутылкой вина, уже откупоренной, и ведет себя так, будто была здесь уже сто раз. Затем наполняет наши бокалы, и опускается на диван рядом со мной, так близко, что ее колено касается моего.

— Итак, — говорит Фрэнки, протягивая мне бокал. Наши пальцы соприкасаются, и мое тело оживает от легкого прикосновения ее мизинца. Чем больше времени я провожу с ней, тем сильнее во мне растет желание. — Расскажи мне, каково это — жить в Англии.

Вопрос застает меня врасплох.

— О чем тут говорить?

— О многом, — отвечает она, делая глоток вина. — Это же Англия. И она гораздо интереснее, чем большинство жителей Холли-Крик. Ты еще пишешь книги, мои любимые книги. Я представляю себе маленький домик в деревушке, где потрескивает камин, пока ты читаешь или пишешь. Возможно, там будет Джуд Лоу.

— Ты же знаешь, что Джуд Лоу живет не во всех английских домиках?

— Не разрушай мою фантазию. — Фрэнки подносит бокал к губам, ее глаза блестят. — Ты должен подыграть и сказать что-нибудь про чай, булочки и очаровательный акцент.

Я делаю глоток вина, и его вкус остается на моем языке.

— Быть англичанином — это не черта характера.

— Я не согласна. Ты — воплощение мистера Дарси. Смуглый, загадочный, дьявольски красивый и, конечно же, англичанин.

То, что мне удалось проигнорировать комплимент в адрес моей внешности, — мой самый большой успех за вечер, но это делает меня еще более дерзким.

— Если я мистер Дарси, то ты, значит, Элизабет Беннет, верно?

Она снова фыркает; этот нелепый звук.

— Пожалуйста. Я с двенадцати лет была готова поставить этого угрюмого мужчину на место.

Алая жидкость окрашивает ее губы, и я снова прихожу в восторг. Эти сочные губы, покрытые вином, заставляют меня желать ее все сильнее и сильнее. Я хочу завладеть этими губами, попробовать вино с ее языка.

Фрэнки прочищает горло, и я снова перевожу взгляд на ее глаза.

— Так скажи мне, — говорит она, — ты постоянно пил чай? У тебя был твидовый пиджак? Ты говорил «пип-пип» и называл всех «господин»? О, а твой лучший друг — трубочист?

Я ухмыляюсь, покручивая бокал в руке.

— Да. Именно так. Я каждый день ездил на работу на красном двухэтажном автобусе и приподнимал котелок перед незнакомцами. А еще я звонил только из красных телефонных будок.

— Я так и знала, — усмехается Фрэнки, и я не могу удержаться от ответной усмешки. — Ну и как тебе здесь?

В ее вопросе нет назойливости, но он снова камнем ложится мне на сердце. Я медлю, водя пальцами по краю бокала.

Она слегка хмурится, не дождавшись ответа, и пристально смотрит на меня.

— Или ты не хочешь говорить о прошлом?

Повисшее после этого молчание имеет больший вес, чем сам вопрос. А может, и нет. Я избегал разговоров об этом с того самого дня, как приехал в Холли-Крик, а может, и раньше. Делиться подробностями — все равно что открывать дверь, которую я годами пытался держать закрытой. Но из-за того, как она смотрит на меня своими большими добрыми глазами, мне трудно это делать.

— Я просто хотел начать все с чистого листа, — наконец произношу я. — Всё, что было дома… напоминало мне о них.

— О них?

Я делаю глубокий вдох, и Фрэнки тянется ко мне, лениво проводя большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Это простое прикосновение так приятно, оно успокаивает меня. Ее кожа касается моей, и впервые за много лет мне не хочется отстраняться.

— Моя бывшая, — начинаю я, с трудом подбирая слова. — Люси. Четыре года назад она была… моей невестой.

Неотрывный взгляд Фрэнки заставляет меня говорить дальше.

— И Даррен, — выдавливаю я из себя с горьким смешком. — Мой лучший друг. Я застал их вместе. В канун Рождества, ни больше ни меньше. Вот тебе и клише.

Ее губы приоткрываются, и она тихо вздыхает.

— Я всю жизнь строил планы на наше будущее, — продолжаю я, глядя на мерцающий свет свечи, а не на нее. — Все рухнуло в одну ночь. Я остался в Лондоне назло себе, упрямый как черт, но на каждом углу видел их тень. А потом однажды встретил их на рынке — они шли рука об руку, как ни в чем не бывало, — и это разрушило то, что, как я думал, еще не пострадало.

Она сжимает мои пальцы, теплые и неподвижные.

Большинство людей смотрели на меня с жалостью. Как будто я был доказательством того, что бывает, когда ты слегка наивен. Но Фрэнки смотрит на меня так, будто я все еще человек. Как будто меня не определяет самое ужасное, что со мной когда-либо случалось.

— Дело было не только в том, что я потерял ее, — тихо признаюсь я. — Я потерял и его тоже. Я потерял не только невесту, но своего лучшего друга, а потом и всех своих друзей. С тех пор я никого не подпускал к себе близко.

Слова звучат равнодушно, но их тяжесть не уменьшается. Фрэнки слегка откидывается назад, не сводя с меня глаз.

— Я даже представить не могу, как тебе, должно быть, тяжело. — Я киваю.

Я просто жил в квартире на четвертом этаже с видом на Темзу. А уже в следующий миг потерял годы своей жизни и переносил коробки через порог этого дома, надеясь, что никто в Холли-Крик не причинит мне такой боли.

Я позволяю ее нежным поглаживаниям моей руки успокоить меня. Это такая простая вещь — прикосновение кожи к коже, но мне кажется, что мое тело забыло, каково это. Уже много лет никто не прикасался ко мне — ни для того, чтобы утешить, ни из любви, ни просто так, без какой-то цели. В последний раз меня держала за руку Люси, и даже это воспоминание теперь омрачено. С тех пор я лишь пожимал руки редакторам и иногда задевал плечом незнакомцев в метро. Такие контакты ничего не значат и не оставляют после себя никаких следов.

Но ладонь Фрэнки теплая, ее большой палец рассеянно двигается, как будто она даже не осознает, что делает. Это пробуждает что-то в моей груди, что, как мне казалось, оцепенело. Впервые за долгое время я не чувствую, что готовлюсь к удару.

— За последние полгода я много чего себе говорил. — Я смотрю на нее. — Например, что мне не нужны люди. Что я смогу снова писать, если просто уеду оттуда. Но правда в том, что с тех пор, как я приехал сюда, я не написала ни строчки, и мне было одиноко.

Я больше не скучаю по Люси. Уже много лет. Но боль, которую она мне причинила, въелась в меня, как дым, и ее невозможно вытравить, как бы далеко я не уезжал. Фрэнки не давит на меня, не пристает с расспросами, и это молчание кажется мне милосердием.

— Спасибо, — тихо говорю я, слегка сжимая ее пальцы.

— За что? — спрашивает она с теплотой в голосе.

— За то, что не относишься ко мне как к сломленному. — Я встречаюсь с ней взглядом. — Большинство людей так и делают.

Ее губы едва заметно изгибаются.

— Ты не сломлен, Сэм. Ты прошел через ад, но ты все еще здесь.

Правда в ее словах звучит тихо, отдаваясь эхом в тех местах, которые, как я думал, давно мертвы, но она подобна лучу света, пробуждающему что-то внутри меня. Словно дверь, открывающаяся в темной комнате. И причина этому — Фрэнки.