Невольница для генерала

Эпилог

(Прошло десять лет)

Иногда, погружая руки в тёплую, рыхлую землю, я ловлю себя на мысли, что эта простая реальность кажется всего лишь миражом. Мы так долго скитались в космосе на корабле, что до сих пор не привыкли к жизни на земле.

Пальцы сжимают комок влажной почвы, я подношу его к лицу и вдыхаю знакомый, прелый запах. И он уносит меня в прошлое, на бабушкину дачу, за миллионы световых лет отсюда. Вселенная огромна и непостижима, но земля пахнет одинаково — жизнью, покоем и домом.

Наш дом на Жотаре, отстроенный заново на старом фундаменте, утопает в зелени. Не в причудливых светящихся мхах, а в земных огурцах, помидорах и пышных кустах с ягодами. Рассаду и семена я с упорством искала во всех рынках ближайших систем, на протяжении десяти лет скитаний. Не переставая надеяться, что и мы когда-нибудь сможем жить на планете.

Наконец, этот момент настал.

Полгода назад мы смогли вернуться, когда с нас сняли все обвинения.

Теперь новые побеги отлично прижились под сиреневым небом.

Это моё царство. Моя терапия.

После десяти лет бегства, жизни в металлических стенах корабля, возможность ощутить под ногами не вибрирующую палубу, а твёрдую почву — бесценна.

— Мама, смотри! — девятилетняя Луара, моя старшая умница и сорванец в одном лице, грациозно, как и подобает маленькой зора'танке, взбегает на террасу, держа в руке первый созревший плод с моей экспериментальной грядки. Её серебристые волосы, доставшиеся от своего деда Гара, развеваются на ветру.

За ней несутся, соревнуясь кто вперед, два вихря — наши погодки, семилетний Каэл и шестилетний Тайрон. Бабушка едва поспевает за ними. Она живёт с нами.

Радостные крики наполняют пространство вокруг дома тем самым звуком, о котором я когда-то могла только мечтать — звуком мирного, беззаботного детства.

Но волна, начатая нашим отчаянным, рискованным посланием, оказалась настоящим цунами, которое смело вековые устои. Правда о Вейра'тор и ее чудовищных экспериментах, об «инкубаториях» и насильственной стерилизации, стала тем шоком, который всколыхнул империю до самого основания. Это была не революция с плакатами и баррикадами на улицах. Это была тихая, куда более мощная революция — переоценка ценностей в умах миллионов. Люди, воспитанные в догмате о чистоте крови, с ужасом осознали, к какой бездне ведет эта идея. Они увидели в наших с Раксом истории не позор, а надежду. Историю выбора, а не принуждения.

Под этим давлением, под тяжелым, неумолимым грузом общественного мнения, Триумвирату пришлось уступить. Старые, душные законы, регулирующие буквально все — от брачных союзов до карьерных перспектив — были переписаны. Им дали свободу. Свободу выбора, свободу любить, свободу быть разными.

И теперь, глядя на Луару, которая с таким жаром спорила с братьями и отстаивала свою правду, или на Каэла, который без устали гонял с мальчишками зора'танами в импульсный мяч на школьном дворе, или на Тайрона, который принес домой странного светящегося жучка и с восторгом рассказывал как станет учёным и будет работать на корабле исследвоательского центра Триумвирата — я видела, что всё было не зря. Наш протест, все испытания, даже мои мучения и болезнь с которой всё и началось, было не зря и не просто так. Словно ведомые интуицией мы с Раксом нашли друг друга, и выступили против огормной системы. Больше небыло «полукровок».

Я видела перед собой просто детей. Счастливых, любимых и — что самое главное — принятых таким, какие они есть. Их мир больше не делится на «чистых» и «нечистых». Их мир полон возможностей. И в этом — наша самая большая победа.

Ракс нашёл себя в новой жизни, хотя путь к этому был небыстрым. Его генеральский опыт, его понимание кораблей до последней заклёпки нашли применение в проектировании. Он консультирует верфи, создавая чертежи манёвренных и быстрых гражданских судов. Он говорит, что наконец-то может делать корабли не для войны, а для жизни. И в его глазах, когда он говорит об этом, я вижу не боевого командира, а созидателя.

Но кочевая жизнь, годы, проведённые в бескрайнем космосе, не отпускают просто так. Иногда ночью, протянув руку и не найдя его рядом в постели, я уже знаю, где его искать.

Вот и сегодня. Накинув лёгкий халат, я выхожу на просторную веранду. Он стоит, опершись о перила, его могучий силуэт вырисовывается на фоне невероятно яркого, усыпанного чужими созвездиями неба. Жотарские луны, две серебристые серпика, висят низко над горизонтом.

Я подхожу сзади и обнимаю его за талию, прижимаясь щекой к его спине. Он вздрагивает от прикосновения, но его рука тут же ложится поверх моих рук, прижимая их крепче.

— Не спится? — тихо спрашиваю я.

Он поворачивается в моих объятиях, и лунный свет выхватывает из полумрака его знакомые, любимые черты. На его лице — не грусть, а задумчивость.

— Уже выспался, — его низкий голос ласкает слух. — На корабле мне хватало трёх часов для этого». Он наклоняется и целует меня в висок. «А ты почему не спишь?

— Не могу спать одна в постели. Тебя не хватает.

Он тяжело вздыхает, и его взгляд снова устремляется в звёздную высь. Я следую за его взглядом. Там, в этой темноте, осталась целая жизнь — битвы, приказы, гул двигателей и свобода полёта.

— Скучаешь? — задаю я тот вопрос, что вертится на языке все эти мирные годы.

— По кочевой жизни? Немного, — признаётся он, и в его честности — наша сила. — Но это не значит, что мне не нравится жизнь с семьёй. Я безумно люблю тебя, Лера, и наших детей. Просто… наверно, это просто ностальгия.

Я киваю, целую его в плечо, чувствуя под губами знакомую твёрдость мускула. Мы стоим так, обнявшись, слушая, как в доме за нашей спиной тихо посапывают наши спящие дети.

— Сегодня узнал, что Вейра'тор умерла, — неожиданно говорит Ракс, его голос абсолютно спокоен.

— От чего? Она же в тюрьме была.

— От старости, видимо. Её одержимость чистой кровью сыграла с ней злую шутку. У всех, кто был выведен искусственно, оказался быстрый жизненный цикл. Продлевать его она могла только благодаря доступу к лабораториям. В тюрьме она была лишена этого. За десять лет она состарилась как за пятьдесят. Я не видел её, но так рассказывают.

Я смотрю на него, пытаясь разглядеть в его глазах торжество или хотя бы удовлетворение.

— Ты рад? — всё же спрашиваю.

«Мне всё равно на неё, — пожимает он плечами. — Но я рад, что не послушался её, не принял правила. И теперь наши дети будут жить столько, сколько им положено природой. Полноценно».

— Значит, мы сделали всё правильно, — шепчу я, прижимаясь к нему.

Он наклоняется и касается лбом моего лба, его дыхание смешивается с моим.

— Я даже в этом не сомневаюсь, — его губы растягиваются в той самой, редкой и такой дорогой улыбке. — Моя землянка я люблю тебя и не променяю ни тебя ни наших детей на прошлую жизнь. Вы самое дорогое, что есть у меня..