Папа для Бусинки. Завоюю тебя, бывшая (СИ)

Глава 32

Лана

Весь оставшийся вечер Рома не подпускает меня к котенку ни на шаг, заботливо ухаживает за ним сам и тщательно моет руки с мылом, когда возвращается ко мне. Обращается со мной так, словно я сделана из хрусталя.

— Может, пустить его хотя бы на кухню? — Умоляюще смотрю в мольбе на Рому, пытаясь разжалобить, так не хочется оставлять котенка одного в темной прихожей. — Он же совсем один.

— Котенок, конечно, милый, но, Лана, знаешь, сколько в нем может быть всякой заразы? — спокойно, но твердо возражает он. — Он же бездомный, мог что-то подцепить на улице.

Бездомный, уличный и, естественно, может быть болен чем-то, от этого его еще в тысячу раз жальче. Малыш, как будто почувствовав мои переживания, принимается жалобно мяукать, бедняжка, когда Рома отходит от него, закрывая в прихожей, а я улыбаюсь, глядя в его вытянутое лицо.

— Вот тебе тренировка будет, папочка, — говоря я, смеясь. — Отходишь от него, и он тут же зовет тебя обратно.

— Лана, — он тут же становится серьезным, садится на диван, на который я забралась, укрыв себя пледом. — Я готов стать отцом и очень хочу поскорее увидеть нашу Бусинку. Но я не буду тем самым воскресным папой, если что. Я серьезен. Мы поженимся и будем жить вместе. Ты же это понимаешь? Я не отпущу уже тебя никогда и никуда.

Зардевшись, прикусываю губу, чувствуя, как его слова добираются до самого сердца и заставляют его биться чаще. Он так твердо и решительно настроен, что это не может не подкупать. И я ему верю безоговорочно. Хватит уже бегать. И от него, и от себя. Я окончательно готова впустить его в свое сердце и в свою жизнь навсегда.

— Не отпускай, — шепчу совсем тихонько, наблюдая за тем, как он расплывается в неуверенной улыбке. Вроде как не верит своему счастью до конца.

Думал, судя по всему, что я снова буду упрямиться, ожидал сопротивления и готовился к спору. Но я, наоборот, всем сердцем хочу попробовать пойти к нему навстречу и посмотреть, что у нас получится вместе на этот раз. Мы были очень счастливы в прошлом, и я верю, что будем еще счастливы, став настоящей семьей.

— Лана, а… — он начинает и обрывает фразу, ища нужные слова.

— Что, Ром? — мягко подталкиваю его, видя его нерешительность.

— Скажи, тебе можно… — Он подсаживается ближе и целует меня, наклоняясь, слишком бережно, как по мне, обращается как с хрупкой вазой, боясь навредить. Отрывает от меня взгляд. В его глазах горит просто пекло нескрываемого желания. — Я хочу тебя, так сильно, что всё внутри сводит от нетерпения. Но я готов терпеть сколько угодно, если тебе нельзя…

— Ром. — Задыхаюсь от силы желания, скрутившего меня в ответ на его ласковый поцелуй, и сжимающего низ живота теплой судорогой. Даже не подозревала, что я так сильно истосковалось по его прикосновениям. Мое израненное сердце исцелилось и теперь рвется к любимому со всей мощью. — Я могу завтра съездить к врачу и уточнить всё наверняка.

— Я поеду с тобой, — немедленно заявляет он. — Одна ты не поедешь. Я же сказал, что не отпущу тебя ни на минуту? — Он нежно гладит меня по волосам и целует щеки, скулы, затем снова губы.

Я таю. Под его ласками плавлюсь, как мороженое под жарким солнцем, ощущая, как всё тело наполняется приятной слабостью.

— Не знала, что ты такой властный, — замечаю шутливо, пытаясь скрыть легкую дрожь в голосе.

— Ты даже не подозреваешь, на что я способен, — хмыкает он довольно, глаза горят игривым озорством.

Мне безумно нравится видеть такого Рому — настоящего, живого, влюбленного. А не надменного олигарха Романа Свиридова в дорогом костюме и с ледяным взглядом.

— А как же твоя работа? — осторожно спрашиваю я, не желая портить момент, но помня о его ответственности.

— К черту работу на сегодня, — отмахивается он. — Ты — единственное, что мне нужно сейчас. Я тебя люблю, Лана, девочка моя родная. А ты? — Он вдруг становится серьезным.

— Я… — теряюсь на секунду под этим пронзительным взглядом.

— Ты любишь меня? — переспрашивает он, не давая мне отвертеться.

Он пытливо смотрит в глаза, молчаливо требуя ответить, так что у меня обрывается дыхание от силы и напора его чувств.

— Люблю, — выдыхаю я наконец, — и никогда не переставала любить, даже когда было больно.

— Лана… — срывается с его губ мое имя.

Наши губы встречаются снова и снова, становясь всё более жадными, остановиться непросто, ведь разлука только обострила наши чувства, и примирение получается жарким, как лесной пожар, охватывающий всё на своем пути.

— Мяу! Мя-ав! Мяв! — раздается прямо из-за двери громкий, настойчивый вопль.

Отрываемся друг от друга одновременно со смехом, пытаясь отдышаться.

— Ты уверен, что это не тигренок? — сквозь смех спрашиваю я. — Слишком уж громкий и требовательный для такой крохи.

— Это просто какое-то маленькое, но очень голосистое чудовище, — смеется Рома. — И что с ним делать? Поеду искать круглосуточную ветеринарку прямо сейчас. А ты ложись спать, Лана, уже поздно, тебе нужен отдых.

— Ну куда ты поедешь на ночь глядя, Рома? — протестую я. — Может, он как-то успокоится и ляжет спать? — говорю со слабой надеждой, совсем не желая отпускать Рому куда-то на ночь глядя. Нам так хорошо вместе в этом теплом уюте.

— Нет. Не успокоится, — качает головой Рома. — У меня раньше был котенок…

Он хмурится, и кажется, будто вспоминает что-то нехорошее, тень пробегает по его лицу. К горлу подступает комок сочувствия, шестое чувство подсказывает, что неприятное воспоминание связано с непростым детством Ромы и его властной матерью.

— Ты мне расскажешь? — робко побуждаю его к откровенности, глажу его ладонь.

— Там ничего хорошего, Лана, — отводит взгляд он, его голос становится глухим.

Вижу, что он не хочет меня расстраивать лишний раз, но мне вдруг стало очень важным узнать всё про него — и плохое, и хорошее — и протянуть между нами прочную нить доверия.

— Всё равно расскажи, — тихо, но настойчиво прошу, беру его за руку, глядя в помрачневшее лицо, стараясь передать ему свою поддержку.

— Однажды мы с братом нашли котенка и притащили домой, — начинает он медленно, с трудом. — Очень хотели домашнее животное, но у матери аллергия, она была категорически против домашних животных в принципе. Расчихалась, конечно, сразу. Требовала у слуг сказать, где они прячут животное, гоняла их по всему дому. Но мы скрывали котенка до последнего, пока она не нашла клочок шерсти на ковре. Нам попало за ложь. Больше всего она ненавидела, когда ей врут.

— А котенок? — едва слышно спрашиваю я, боясь ответа.

Рома молчит, на лицо ложится тяжелая тень, и я понимаю, что и правда некоторые вещи лучше должны быть скрыты в прошлом. Главное, чтобы он вынес из этой истории нужные уроки и стал другим.

— Я не буду таким родителем, — произносит он тихо, но с такой стальной интонацией, что сомневаться невозможно. — У наших детей будет всё, Лана. Всё, что они захотят. И игрушки, и личное пространство, и домашние животные. Но самое главное, что мы будем их не просто любить, мы будем это показывать каждый день, каждым своим поступком.

У меня по щекам уже текут слезы сами по себе, не могу сдержать свою жалость к травмированному маленькому мальчику, который вырос в замечательного, волевого, сильного мужчину несмотря ни на что. Это удивительно — с такой-то матерью. Тянусь, чтобы обнять его крепко, желая согреть того мальчика, который до сих пор живет в большом, сильном мужчине.

Моему мужчине, мальчика в котором я обязательно исцелю своей любовью.

— Я знаю, что будешь, — шепчу я прямо в его грудь, произношу уверенно, всем сердцем веря в него и в наше будущее.