Пик сароса

Эпилог

«02 октября 2014 года, 03.00 р.м.

Джеффри Коннагана посадили в тюрьму. За пособничество и содействие Джонатану Мюррею.

Даже не знаю, зачем я пишу это в собственный дневник, к которому столь долго не прикасалась…

Наверное, так проще: через строки пережить то, что произошло. Пережить ещё раз, попробовать как-то проанализировать, ведь с момента моего продолжительного обморока, способности к раздумьям и раскладу событий по полочкам словно сломались.

Когда я пришла в себя, уже в одной из клиник Лондона, куда была эвакуирована подоспевшим ФБР, только чуткое отношение Блейка и его детальный, неторопливый рассказ помогли полностью воспроизвести в памяти случившееся в подземелье. Моё мистическое попадание в стену и исчезновение получило объяснение в виде искусно скрытой потайной двери, с заевшим механизмом, из-за чего ни Блейк, ни Ричи с Маккензи не смогли тем же путём добраться до меня.

Им действительно пришлось разойтись по трём коридорам, какое-то время поддерживая со мной связь, в которых не встретилось ничего, кроме паутины и пыли. Как пробрались в пещеру сам Мюррей и его отряд – так и осталось загадкой, не дозволенной к разрешению даже ФБРом: теперь пещера находилась под их контролем и расследованием, и весьма вероятно, дополнительные потайные ходы уже завалены или будут обречены на закрытие.

А те три прохода, так или иначе, привели бы ко мне: Маккензи добралась первой, спрятавшись за одной из колонн, и зорко следила за разворачивающейся сценой между мной и Мюрреем. Она же и предупредила, успела сделать это так, чтобы скрыть от него, остальных по рации, чтобы хранили молчание. Знала, что стоит устройству вновь заговорить, как Мюррей всё поймёт.

Перестрелка же началась в момент, когда у другой части зала вылез Ричи: он бросил что-то вроде дымовой шашки, чтобы сбить с толку военных и перехватить инициативу. Примерно в это время Мюррей напал на меня, и мы рухнули за статую. Примерно в это время всех нас настиг Блейк, выбравшись из третьего лаза, – он еще долго корил себя за то, что добрался до меня последним. Страшно представить, что он пережил снова, когда понял, что ситуация повторяется, – в Ираке он так же не успел прикрыть Дэна.

Но всё развернулось иначе. Ни Блейк, ни Ричи, ни Маккензи не смогли подобраться ко мне так быстро, как хотели, вступив в бои с несколькими солдатами каждый. Блейк и сам не уловил момента, когда зал заполонили и ФБРовцы со спецназом: лишь тогда перевес случился в нашу сторону.

И именно тогда… Произошло то необъяснимое нечто, над которым теперь бьются лучшие умы бюро. Сферы в моей руке вынуждено объединились, пустив неизвестную по природе волну, с силой опрокинувшую всех присутствующих, но не причинившую никому весомого вреда. Кроме одного человека.

Мюррея откинуло, ударив спиной о статую: я даже не услышала хруста костей. В принципе все события начиная с видения, где со мной говорила Артемида, дальше истёрлись из памяти, и только повествование Блейка помогло восстановить их заново.

Когда он пришел в себя в числе первых, сначала рванул ко мне: по правде говоря, никто и не обратил внимания на умирающего Мюррея, тряпичной куклой возлежащего у каменного основания статуи. Все думали лишь о том, что делать со сферами дальше и как быть со мной… Минуты промедления и отсутствие медиков стоили Мюррею жизни. Он, с внутренним кровотечением и сломанным позвоночником, испустил дух, так и не получив того, о чем мечтал, и, порой, мне кажется, что некая часть меня, та, что навсегда изменилась там, в храме Аполлона, ликует при мысли об этом.

Я не хочу злорадствовать или же испытывать удовлетворение от смерти живого человека, но всё же… Мюррей получил по заслугам, и это баюкает мою душу. Мою изменившуюся, продробленную душу, побывавшую где-то, где есть материи, недоступные пониманию простого обывателя.

Я так и не нашла в себе силы рассказать Блейку о видении. Спецназ крайне аккуратно забрал обе сферы, более не мерцающие и словно не живые, из моей ладони, разместив их в прочнейшем кейсе, пока мой командир с нежностью гладил меня по щекам, укладывая к себе на колени.

Не знаю, смогу ли когда-либо поделиться с ним тем, через что прошла. Это кажется почти невозможным, бредом сумасшедшей, ведь ни одно мгновение моей встречей с Артемидой не объяснить научно. В то, что это не было галлюцинацией, почему-то верится с большой охотой: совсем не хочется обманывать себя и переваливать ответственность на бедную расшалившуюся психику. Я не настолько слаба, чтобы в стрессовых ситуациях переживать припадок и поддаваться мистическим образам, а после всё списать на адреналин и помутнение… Однако я всё ещё не готова проговорить это всё вслух, трусливо отмалчиваясь и взвалив разгадку хронологии произошедшего на учёных и криминалистов.

Слишком много вопросов без ответов. Слишком много того, что не подаётся рационализму. Слишком много невероятных предположений, о которых я лишний раз предпочитаю не думать…

И если Блейк после двух попыток разговорить меня теперь тактично молчит, ожидая, когда решусь на беседу сама, то со специалистами из Бюро пришлось тяжелее: спустя неделю больничного пребывания, они стали навещать меня каждый день, настойчиво собирая одни и те же показания, не теряя надежду услышать что-то ещё. И, кажется, потом не обошлось без влияния моего командира: в какой-то момент допросы всё-таки сошли на «нет», а к моему рассказу аккуратно приписали: «состояние аффекта, беспамятство, переживания потерпевшей».

Что произойдёт со сферами дальше и где они теперь конкретно – неизвестно. Будут ли они опасны снова – неизвестно. Чем бы нам всем грозило их объединение кем-либо другим, но не мною, и добился бы Мюррей того, чего хотел – также навсегда останется за завесой тёмного секрета.

Знания – сила. Но иногда ими стоит пренебречь. Стоит остаться слабым. Всегда будет существовать то, о чём знать не следует. И теперь я поняла это слишком хорошо…

Трудно предположить, сколько ещё мне понадобиться времени, чтобы окончательно прийти в себя.

Позабыть обо всём, как о затянувшемся кошмаре. Засунуть глубоко внутрь, куда подальше, свои видения и некую связь с богиней Луны – в этой невидимой нити я теперь не сомневаюсь.

Первое время после пробуждения в палате, я ужасно боялась, что её голос прозвучит во мне вновь, но нет. Всё стихло, и стихло, кажется, навсегда. Не знаю, сколько ещё пройдёт, прежде чем воспоминания сотрутся, как фрески на древних колоннах.

Но что знаю точно: моя жизнь изменилась бесповоротно. И куда заведёт очередной виток, известно лишь Солнцу и Луне, всё так же чётко следующим своим траекториям и пути по небосклону.»

Захлопнув дневник и отложив его вместе с ручкой на стеклянную столешницу плетёного столика, поправляю плед и усаживаюсь в кресле поудобнее.

Внутри – приятное опустошение, и осознание того, что я никуда не спешу в ближайшие недели и больше не нахожусь в опасности, придаёт спокойствия. Хватит с меня приключений…

Надо разобраться с собственной жизнью, прежде чем окунаться во что-то новое – да и вряд ли я буду готова на это после такого потрясения. Обрушившаяся на меня, как на археолога, популярность, постоянные папарацци у Британского музея, куда теперь и носа не сунуть, бесконечные звонки для приглашений на интервью, – всё это отнюдь не соблаговолит возрождению энтузиазма.

Навряд ли я совсем оставлю свою работу: диссертацию всё равно хочется закончить, да и не представляются будни без привычной деятельности. Но не сейчас. И не скоро.

Хорошо, что родители живут здесь, в Шотландии. Вдали от людских глаз и внимания. Оглядев террасу, на которой я спряталась после обеда, прячу улыбку, завидев за широкими панорамными окнами гостиной играющих в приставку Блейка и Дэна.

Мы приехали сюда вместе, два дня назад, хотя сначала Блейк предлагал улететь в Штаты, куда, кстати, поспешили Ричи и Маккензи. Но услышав о моём варианте, он согласился безоговорочно: думаю, в нём тоже сломался тот прежний лёд после Ирака, не позволяющий раньше пойти на встречу самому себе, не говоря уже о настоящей встрече с Дэном.

Самобичевание, даже такого масштаба, не могло длиться долго, и хорошо, что Блейк это понял: его поступок и примирение с братом стали дополнительным шагом и в моем личном восстановлении, хоть я и не застала их непростой разговор.

Лишь увидела облегчение на лице каждого, когда оба вышли из комнаты Дэна. Родители же пошли по пути мудрости и благоразумного молчания, без упрёков и воспоминаний о прошлом радуясь появлению Блейка в нашем доме снова. И неважно в каком статусе на этот раз, хотя мама все лукаво улыбалась, глядя на меня за столом, а папа с чрезмерным рвением расхваливал меня, мои качества и достижения. Родителям мы не рассказали всей правды о приключениях в Италии, лишь Дэну, как и не объявили в открытую о наших отношениях.

Они зародились в таких условиях, что самим бы ещё во всём для начала разобраться. Но что я знаю точно и чувствую так же остро, как и Блейк, так это обоюдная потребность друг в друге. Потребность в защите и заботе. Притяжение и глубоко укоренившееся нечто, бьющее током по венам, каждый раз, когда мы касаемся друг друга.

Я перевожу взгляд с окон и всматриваюсь вдаль. Жизнь в Лондоне вынудила забыть, как здесь красиво. Горбатые зелёные холмы, нависшие сизые облака, словно порванные по краям. Далеко маленькими белыми точками пасутся овцы. А с другой стороны дома видна зеркальная гладь озера в долине, в серо-малахитовом обрамлении гор.

Воздух здесь вынуждает дышать полной грудью. И даже отсутствие солнца не отражается на настроении: вдобавок, оно взлетает до высшей отметки тогда, когда я сосредотачиваюсь на силуэте Блейка, открывающем стеклянную дверь террасы с той стороны.

На его руках свернулся калачиком Честер: он привык к моему командиру ровно с того момента, как тот обнаружил его в соседской квартире. Я попросила Блейка отправиться к моему дому, едва пришла в себя – удивительно, что в череде первых мыслей стала не забота о себе, а озабоченность судьбой любимого Честера. Долго Блейку искать не пришлось: соседка сама зашла на порог развороченного Коннаганом жилья с жалобно мяукающим пушистиком в обнимку, торжественно объявив, что Честер успел хорошенько расцарапать лицо негодяя, прежде чем тот его оставил.

Надо будет по возвращению в Лондон поблагодарить миссис Блэквуд за то, что приютила бедное животное, несмотря ни на что.

– Эй, – тихо и ласково зовет Блейк, подходя ко мне ближе, и я, отложив плед, встаю на встречу, вытаскивая себя из мыслей.

Он осторожно укладывает Честера в соседнее кресло и улыбается мне. Кот довольно мурлычет, не размыкая хитрых глаз.

– Ты в порядке? – спрашивает Блейк дальше, и его улыбка затухает, когда я вкладываю свои ладони в прохладные его.

Вроде бы, обычный вопрос. Но мой командир – не тот, кто будет задавать его из вежливости. Я вижу мелькнувшую по загорелому, мужественному лицу тень обеспокоенности и стараюсь искренне улыбнуться в ответ:

– Да… – прижимаюсь к нему, зарываясь носом в шею, и вдыхаю родной аромат. Блейк крепко обнимает меня, прислонившись боком к перилам террасы. – Теперь я в порядке.

Знаю, что нам ещё многое предстоит пройти и обсудить; знаю, что в какой-то момент потребуется раскрыться, но сейчас отвечаю без утаек.

– Я обыграл Дэна со счётом пять-ноль, – довольно бормочет Блейк в мои волосы, запуская ладони под кардиган: они неспешно гладят меня по лопаткам, спускаясь ниже.

Жмурюсь от удовольствия и чувства умиротворения. Что-то такое я давно хотела услышать. Состояние, в котором давно хотела побывать. И пусть многое уже нельзя исправить, но… Блейк рядом, моя семья принимает его вновь, и мы так много испытали вместе за короткое время, что попросту хочется поверить в обыкновенное счастье. Вкусить его в полной мере.

– Он еще отыграется, – смеюсь я в воротник его свитера и, положив голову на сильное плечо, всматриваюсь в вересковые поля и нерушимую красоту холмов.

Прислушиваюсь к мерному дыханию Блейка и тщательно стараюсь запечатлеть этот момент в немного оцарапанном сердце и памяти.