Порочный наследник

ГЛАВА 1

ЭННИ

— Вот данные по зарубежным банковским счетам. Мы опережаем прогнозы, которые я давала тебе в прошлом финансовом квартале, так что ты должен быть доволен. И все деньги чистые. Я просмотрела дела, которые ты хотел поставить в приоритет: новый джентльменский клуб в центре города, два новых ресторана и подпольный бар. — Я кладу документы на стол брата и чинно сажусь в кресло напротив него, несмотря на то, что он мой брат и я могла бы прийти на эту встречу в пижаме и развалиться в кресле, если бы захотела.

Я по-прежнему его финансовый менеджер, и для меня важно, что я занимаю эту должность в семье, и то, что Ронан О'Мэлли, глава ирландской мафии в Бостоне и по совместительству — мой старший брат, возложил на меня эту ответственность, дал мне эту свободу.

По правде говоря, изначально эту роль на меня возложил наш отец. Но сейчас я не могу о нём думать. Эта рана ещё слишком свежа, слишком нова, вдобавок к другим ранам, которые наша семья получила за последний год.

— Хорошо. Всё выглядит неплохо, Энни. — Ронан просматривает документы, и я знаю, что он лишь бегло их изучает, как и положено боссу, но он полностью мне доверяет, а у него никогда не было способностей к математике. Ни у кого из ближайших родственников их нет, кроме меня, и это во многом объясняет, почему меня отправили в Колумбийский университет изучать финансы, а затем вернули домой, чтобы я следила за тем, чтобы незаконные деньги нашей семьи выглядели безупречно. Я всегда хорошо разбиралась в математике, и она мне нравится. Организация, тот факт, что если ты просто знаешь формулы и закономерности, то всё получится так, как нужно.

Никакой субъективности. Никаких аргументов или теорий. Только холодные, жёсткие цифры и манипуляции с ними, чтобы они делали то, что мне нужно.

— Ты вообще это читал? — Поддразниваю я его, когда он возвращает отчёт. — Или ты просто сказал это, чтобы показаться умным?

— Если бы ты была настоящим сотрудником, ты бы так со мной не разговаривала, — хмыкает Ронан, поглядывая на экран своего компьютера.

— Я и есть настоящий сотрудник, — парирую я. — Ты платишь мне зарплату. Я знаю это, ведь это часть таблиц, которые я составляю каждый месяц.

— Может, мне стоит урезать твою зарплату за неподчинение? — Он ухмыляется, но беззлобно. Я улыбаюсь в ответ, и изгиб моих губ кажется мне каким-то незнакомым после событий последних шести месяцев... но особенно последних двух.

Честно говоря, мне приятно снова улыбаться. Было слишком много горя, слишком много смертей, перемежающихся моментами счастья, например, когда я узнала, что жена Ронана беременна и что я скоро стану тётей, или когда они сыграли вторую, более камерную свадьбу, пригласив только семью и друзей, после возвращения из Ирландии...

Ирландия. Там умер наш отец — Патрик О'Мэлли, и где сейчас покоится его тело, после поспешных похорон, на которые даже не прилетел наш брат Тристан. Он был слишком зол из-за того, что после всех распрей между ним и Патриком наш отец совершил предательство, слишком болезненное, чтобы его игнорировать, не по отношению к нему, а по отношению к Ронану.

Наш любимый старший брат, который и так уже через многое прошёл, заслуживал лучшего отношения от отца, которого он боготворил и обожал всю нашу жизнь. И хотя я скорблю о смерти отца с того самого момента, как Ронан позвонил мне и сообщил эту новость, я также понимаю, почему это должно было случиться.

В том числе и то, как он умер.

Наш мир — это кровь, насилие и зачастую боль. Но он может быть и прекрасным. Он также может быть полон жизни, радости и удовлетворения, несмотря на долг и ответственность, которые порой изматывают нас... и в первую очередь это касается Ронана, который несёт ответственность не только за свою жену и ребёнка, но и за всех нас. Тристана и меня. Если с нами или из-за нас случится что-то, что угодно, в конечном счёте отвечать за это придётся ему.

Вот почему иногда мне хочется, чтобы он повнимательнее изучал документы, которые я ему передаю, прежде чем подписывать их, даже если он доверяет мне в вопросах цифр.

— Что-то ещё? — Ронан смотрит на меня, пока я убираю папку обратно в сумку. — У меня скоро другая встреча. Но ты можешь остаться, если хочешь, на самом деле, я бы даже хотел, чтобы ты осталась.

Я поднимаю бровь.

— Почему? Ты же не пытаешься меня с кем-то свести, не так ли?

На лице Ронана появляется странное выражение, и я чувствую, как в животе у меня всё сжимается от тревоги. Мне всю жизнь везло: ни отец, ни старший брат никогда не навязывали мне замужество. На самом деле в этом нет необходимости: Ронан — наследник, его жена беременна, а у Тристана есть собственная империя в Майами и жена, которая скоро родит. Линия О'Мэлли защищена, и мне нет необходимости вносить в неё свой вклад.

Но многие семьи, я бы сказала, большинство мафиозных семей, не согласились бы с этим. Старомодные традиции глубоко укоренились во всех мафиозных группировках, и дочь чаще всего рассматривается как приз, как разменная монета, которая поможет семье получить больше власти и денег. На мой взгляд, это архаично и отталкивающе, но таков наш мир.

Однако от меня никогда не ждали, что я выйду замуж. Я часто подозревала, что это из-за того, что я стала настолько ценной для семьи в других отношениях, что мой отец не хотел рисковать, чтобы я отдавала мужу больше, чем я давала семье. С другой стороны, Ронан никогда бы не стал заставлять меня делать то, чего я не хочу.

И все же странное выражение его глаз беспокоит меня. Что, если он передумал? Что, если ему по какой-то причине нужно, чтобы я вышла замуж? Криминальная политика Бостона кардинально изменилась за последние полгода, и всегда есть шанс, что Ронан попросит меня о том, что ему самому пришлось сделать в какой-то момент. О чём попросили и Тристана.

Я была исключением, но это всегда может измениться.

— Нет, — говорит Ронан, качая головой, и я с облегчением вздыхаю. — Конечно, нет. Ты бы точно нашла способ отправить меня за решётку. Одна ошибка в налоговой декларации, и всё может рухнуть.

Я нервно смеюсь.

— Хорошо, — выдавливаю я. — Кроме того, у меня сегодня свидание, так что я уже занята.

Поддразнивающий комментарий срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить. Наверное, это из-за того, что я на взводе. Ронан бросает на меня вопросительный взгляд, и у меня перехватывает дыхание.

— Свидание? Серьёзно?

Я не обижаюсь на его удивление. В свои двадцать восемь я определенно та, кого в былые времена назвали бы старой девой. Такая надёжная охрана, которую мой отец, а теперь и Ронан, постоянно приставляют ко мне, не способствует ни свиданиям, ни тайным встречам с парнями, даже когда я училась в колледже. У меня, мягко говоря, почти не было романтического опыта.

— Да. — Я, прищурившись, смотрю на него. — У меня свидание. И да, моя служба безопасности в курсе, и со мной пойдут трое из них.

— Хорошо. — Ронан делает паузу. — Кто этот парень?

Моё сердце бешено колотится в груди. Это не тот вопрос, на который я хочу отвечать прямо сейчас... на самом деле, я не готова ответить на него в ближайшее время. По крайней мере, до тех пор, пока я не пойму, к чему всё идёт.

— Я... — Я открываю рот, чтобы ответить, лихорадочно пытаясь придумать, как выкрутиться, не соврав брату, но меня прерывает громкий стук в дверь.

Ронан переводит взгляд на дверь, и я испытываю облегчение, когда он произносит своим грубоватым баритоном с ирландским акцентом:

— Войдите.

Он не собирается допрашивать меня о моей личной жизни на совещании. На самом деле моя первая мысль заключается в том, что он не сказал, что я должна оставаться на совещании, а лишь упомянул, что я могу это сделать, если хочу. Я могу уйти прямо сейчас, и мне не придётся отвечать на возможные вопросы о...

Я тянусь за сумкой, когда дверь открывается, и я замираю на месте.

Я знаю мужчину, который входит в кабинет моего брата… и в то же время не знаю.

Он почти оскорбительно красив. Высокий, явно выше шести футов, в сшитом на заказ тёмно-сером костюме, который облегает фигуру, в которой, как я могу сказать, перекатываются мускулы. Он двигается, как кошка, грациозно и уверенно, его зелёные глаза сверкают в лучах холодного январского солнца. У него сильная, гладко выбритая челюсть и точёное лицо, словно кто-то вылепил его как образец мужского совершенства. У него тёмно-каштановые волосы средней длины, слегка вьющиеся под ушами и на затылке.

Меня внезапно охватывает тревожное желание протянуть руку, как только он окажется достаточно близко, и провести пальцами по его волосам. Интересно, будут ли они такими же мягкими, какими я их помню двенадцать лет назад. Или одиннадцать, когда я прикасалась к нему в последний раз, перед тем как мы попрощались.

Он не сводит глаз с Ронана, и я замечаю в его взгляде что-то похожее на неуверенность, на сомнение в себе. Как будто он не совсем уверен, что должен быть здесь.

Я не знаю, почему он здесь.

А потом он замечает меня.

Он уже почти подошёл, когда его взгляд падает на место, которое я занимаю, словно он хочет понять, кто ещё находится в комнате. На его лице появляется сомнение, как будто он не до конца уверен, что это я: повзрослевшая за одиннадцать лет после того, как он уехал из Бостона, когда ему было восемнадцать, а мне семнадцать.

В его глазах появляется осознание, что это я. Я вижу в его глазах узнавание, вижу шок на его лице, а также что-то ещё — жар, который затемняет ярко-зелёную радужку его глаз и вызывает ответный жар во всём моём теле.

Внезапно мне становится трудно дышать, а кожа кажется слишком тесной. Каждая мышца в моём теле напряжена, сердце бешено колотится, и кажется, что время остановилось, что Ронан и всё остальное в комнате исчезло, и остались только я и мальчик, ставший мужчиной, которого я думала больше никогда не увижу.

— Энни. — Он произносит моё имя, и у меня кружится голова от этого звука. Я чувствую, как к лицу приливает кровь, как горят мои щёки. Я приоткрываю губы, чтобы произнести его имя, впервые за одиннадцать лет.

— Элио, — голос Ронана разрезает тишину прежде, чем я успеваю что-то сказать. Он смотрит на мужчину перед ним жёстким, суровым взглядом. Это не то мальчишеское дружелюбие, которое было между ними больше десяти лет назад, когда Элио был практически членом семьи. Это не Ронан, мой брат, и в каком-то смысле не Элио. Это Ронан О'Мэлли, нынешний глава преступного клана О'Мэлли, и его голос внушает уважение и покорность человеку, который всё ещё смотрит на меня.

Ронан откашливается, и момент нарушается. Элио снова переводит взгляд на Ронана, его щёки слегка краснеют, и он моргает. Как будто он на мгновение оцепенел и теперь приходит в себя.

Я чувствую то же самое. Я делаю вдох, стараясь скрыть дрожь в голосе, и выпрямляюсь в кресле.

— Ронан, что он здесь делает?

Слова звучат слишком резко. Я вижу, как Элио напрягается. Это прозвучало так, будто я не хочу его здесь видеть, хотя это далеко от истины.

Ронан смотрит на меня.

— Вот почему я подумал, что ты, возможно, захочешь остаться, как финансовый менеджер семьи, он будет работать с нами.

Моё сердце бешено колотится.

— У него… новая должность? — Мне приходится сдерживаться, чтобы мой голос звучал холодно и профессионально, как у женщины, распоряжающейся деньгами мафии, а не как у девочки, которая видит повзрослевшего парня, в которого была влюблена одиннадцать лет назад.

— Элио отозвали из Чикаго, чтобы он занял место Рокко Де Луки в качестве дона итальянской мафии в Бостоне. — Ронан смотрит на Элио с лёгким оттенком неодобрения. — Садись, Каттанео. Теперь ты дон. Веди себя соответственно. Тебе не нужно моё разрешение, чтобы сесть.

Элио краснеет ещё сильнее и откашливается, не глядя на меня. Он кивает и садится напротив Ронана. Он оказывается в кресле рядом со мной, и я чувствую, как всё моё тело снова напрягается от запаха его одеколона.

Он пахнет цитрусами и дождём, чистым, свежим ароматам, который напоминает мне о пляже или о том, как, по моему представлению, должен пахнуть день в Испании, с внутренними двориками, выложенными тёплым камнем, и апельсиновыми деревьями повсюду. Мой пульс учащённо бьётся в горле, и я чувствую, как мои руки сжимаются на бёдрах, а кончики пальцев впиваются в мои узкие темно-зелёные брюки.

Я хочу подразнить его насчёт запаха. Я хочу напомнить ему о том, как он впервые воспользовался одеколоном — отцовским, с ароматом табака и ванили, который он стащил и практически облился им перед танцами в частной школе, где мы оба учились. В тот вечер он впервые попытался меня поцеловать, и я оттолкнула его, сказав, что, возможно, позволила бы ему это, если бы от него не пахло так, будто он искупался в отцовском одеколоне.

Сейчас от него так не пахнет. Сейчас мне хочется уткнуться лицом ему в шею и вдохнуть его запах, чтобы понять, сохранился ли под ним тот же тёплый аромат его кожи, который я так хорошо помню с того летнего дня, когда он, слегка вспотевший и запыхавшийся, прижал меня к дереву на нашем заднем дворе, подальше от особняка, и впервые поцеловал меня.

— Энни, — голос Ронана прорывается сквозь пелену воспоминаний. Я быстро моргаю, и он смотрит на меня слегка растерянным взглядом. — С тобой всё в порядке?

Он бы не понял. Конечно, он бы не понял. Он думает, что моя реакция — это просто шок от того, что я снова увидела человека, с которым вместе росла, спустя годы после того, как мы расстались. Он не знает, что я чувствовала к Элио, и что Элио чувствовал ко мне.

Тогда никто не мог знать. И сейчас никому нет смысла это знать. Кроме того, я понятия не имею, что он чувствует. И это не имеет значения. То, что произошло между нами, было больше десяти лет назад. Это практически древняя история. И нет нужды раскапывать могилы, которые давно заросли.

— Прости. — Я делаю вдох и выпрямляю спину, переводя взгляд с одного мужчины на другого и стараясь не задерживать его надолго на Элио. — Я просто немного устала. Прошлой ночью я плохо спала, слишком долго засиделась за цифрами.

— Тебе нужно меньше работать. — Ронан достаёт две папки и пододвигает их через стол к Элио. Они толстые, и Элио смотрит на них с некоторым трепетом. — Тебе не нужно работать на износ, Энни. Тем более что ты нужна нам в здравом уме, чтобы заниматься финансами. — Он смотрит на Элио. — Энни занимается всеми финансами семьи О'Мэлли и, соответственно, финансами наших деловых партнёров. Если у тебя есть вопросы, касающиеся денег, которыми мы обмениваемся, процентов, инвестиций, прибыльности бизнеса, через который мы можем продвигать продукцию, или, по сути, всего, что хоть как-то связано с деньгами или цифрами, тебе лучше поговорить с ней, а не с кем-то другим.

Элио кивает быстрым, отрывистым движением, от которого у меня немного сжимается сердце. Ему не нравится идея говорить со мной? Может быть, я неправильно истолковала его реакцию, когда он вошёл. Может быть, он удивился, увидев меня, и не ожидал увидеть меня повзрослевшей. Может быть, он просто был шокирован, увидев меня в офисе с Ронаном, как равную моему брату. Может быть, ему не нравится мысль о том, что ему придётся отчитываться перед женщиной о финансовых показателях своего бизнеса. Так много всяких может быть...

Прошло больше десяти лет, напоминаю я себе, тяжело дыша. Я его больше не знаю. Парень, с которым я выросла, уже одиннадцать лет как в Чикаго. Я не знаю, каким человеком он стал, какое влияние на него оказали и что он думает. Я больше не знаю, чего он хочет, на что надеется и о чём мечтает.

От этой мысли у меня в груди словно образуется пустота, а в горле возникает глубокая боль, от которой на глаза наворачиваются слёзы. Я быстро опускаю голову и, сглотнув, смахиваю их. Слезами горю не поможешь.

Мой отец всегда ненавидел меня за то, что я так легко плачу. Мне говорили, что я слишком нежная и мягкая. Слишком чувствительная. Слишком ранимая.

Он бы никогда не позволил мне работать на семью, если бы не тот факт, что я могла сидеть в кабинете с фактами и цифрами и не сталкиваться с жестокостью нашей работы. Я приносила необходимую пользу семье, а благодаря своему математическому складу ума я на протяжении всей школы опережала программу на класс.

Ронан никогда не говорил мне об этом, но я знаю, что он тоже считает меня мягкой и нежной, такой, которую нужно оберегать и защищать при любой возможности, несмотря на его уважение к моему уму. И слёзы, которые я сейчас могла бы пролить, как бы сильно мне этого ни хотелось, не помогут.

Элио вздыхает и открывает папки. Теперь он полностью сосредоточен на этом, и я украдкой бросаю взгляд на его профиль. Он прекрасен, как римская скульптура, всё ещё по-мальчишески выглядит, у него слегка отросшие волосы и гладкая, без единого изъяна кожа. Я сжимаю пальцы, чтобы не протянуть руку и не коснуться его. Мне кажется, что я должна иметь на это право, как будто после всего этого времени то, что между нами словно пропасть, которую невозможно преодолеть, является преступлением против чего-то фундаментального.

Но пока Ронан сидит здесь, я не могу. Особенно учитывая, что то, чем мы были друг для друга так давно, было тайной.

Если Ронан узнает о нас с Элио тогда, это может всё изменить, и не в лучшую сторону. Мой разум мечется, представляя выражение его лица, гнев на нём, недоверие. Я думаю, он отправил бы Элио обратно в Чикаго. Он бы точно не доверил ему восстановление руин самого влиятельного мафиозного клана Бостона после падения рода Де Лука.

Это разрушило бы всё для Элио. И хотя я больше не знаю его, хотя я понятия не имею, остался ли в нём хоть что-то от того парня, которого я когда-то любила, я не могу представить, что сделаю что-то, что причинит ему вред.

Я смотрю на часы, мне нужно побыть одной. Мне нужен воздух. Я не могу больше сидеть в этой комнате, вдыхая аромат цитрусовых и зная, что Элио так близко, но в то же время так же далеко, как и вчера.

Мне нужно подумать. И мне нужно подготовиться к свиданию.

— Мне пора идти. — Я прочищаю горло и тянусь за сумкой. — Ронан, если тебе понадобится моя помощь в поглощении бывших предприятий Де Луки, дай мне знать. Я с радостью возьмусь за эту работу, как только приду завтра в офис. И... Элио, — мой голос срывается на его имени, и я быстро сглатываю. — Если у тебя возникнут какие-либо вопросы, как сказал Ронан, просто дай мне знать. Я с радостью сделаю всё, что тебе нужно, чтобы переход прошёл гладко.

Профессионально. Спокойно. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, улыбаюсь Ронану и поворачиваюсь, чтобы уйти, чувствуя на себе взгляд Элио. Он ничего не говорит, как будто не знает, что сказать, или, может быть, как будто рад, что я ухожу.

Я хочу обернуться, когда дохожу до двери. Хочу ещё раз увидеть его лицо в лучах январского солнца, красивое, повзрослевшее и когда-то тайно принадлежавшее мне.

Вместо этого я открываю дверь и выхожу в коридор, плотно закрыв за собой дверь и не оглядываясь. Только тогда, когда стук моих каблуков по деревянному полу заглушает мой вздох, я позволяю слезам наполнить мои глаза.