Портрет содержанки

Глава 43 Воспоминания

— Ну вот мы и дома, — супруг берёт мою хрупкую ладонь в свою массивную руку, а я борюсь с внутренним желанием вынуть её из цепкой хватки и положить обратно на колени.

Прошла уже неделя, как мы заново познакомились друг с другом, но я никак не могу отделаться от навязчивого ощущения, что рядом со мной совершенно чужой мужчина. Я даже попросила у мужа в доказательство его слов принести свидетельство о браке и фотографии со свадьбы, чем, конечно же, обидела его до глубины души. Но он не устроил скандал, а терпеливо предоставил все необходимые бумаги.

На фото действительно была я, правда какая-то невесёлая. Не похожа на невесту, скорее на каторжника, которого ведут на эшафот. А ведь это был самый счастливый день в моей жизни. Должен был быть им, как и у любой девушки. Тогда от чего же улыбка на моём лице мне кажется натянутой и насквозь фальшивой?

Неблагодарная я. У меня есть любящий муж, дом — полная чаша, а скоро будет и ребёнок, так почему же я всё время чувствую, что мне чего-то не хватает? Будто пазл не складывается. Не достаёт одного малюсенького, но очень важного кусочка, проливающего свет на всю картину в целом.

Владимир помогает мне выйти из машины и подняться в дом. Богатое убранство холла, высокие потолки и просто огромные площади комнат лишь усугубляют чувство вины за то, что я понапрасну ворочу нос от такого обеспеченного и щедрого мужчины. У меня действительно есть всё, о чём только можно мечтать. Но почему тогда кошки скребут на душе? Ощущение такое, что всё это неправильно, так не должно быть.

Я всё ещё ничего о себе не помнила, лишь какие-то обрывки из далёкого прошлого. Возвращение домой, вопреки словам лечащего врача, не породило в моём мозгу волну неожиданно нахлынувших воспоминаний. Ни единого кадра, ни малюсенького факта. Я могла полагаться лишь на слова супруга.

— Лидочка, проводите Маргариту в её спальню, — распорядился супруг, когда к нам навстречу подоспела дородная тётушка с неискренней, натянутой до самых ушей белозубой улыбкой.

— Мою спальню? Разве мы спим не вместе? — удивилась я, обращаясь взглядом к мужу, ведь так принято во всех семьях.

— Нет, дорогая. Я — жаворонок, ты — сова. Так удобнее всем. К тому же какая разница, кто где спит, главное, чтобы все высыпались, — пошутил он.

От его слов я испытала огромное облегчение, но счастливый выдох постаралась выдать за нечто вроде лёгкой грусти. Делить постель с законным супругом мне сейчас совсем не хотелось. Я ещё к нему не привыкла, не смирилась, что он мой мужчина. А заняться сексом с посторонним не в моём стиле. По крайней мере так я о себе сейчас думала.

Первое время можно будет ссылаться на плохое самочувствие после аварии, потом на недомогание в следствие беременности, но рано или поздно мне придётся переспать с ним, и от осознания этого факта склизкий ком подступал к горлу.

— А чем ты займёшься? Когда мы увидимся?

Я хотела понять, как много времени мы обычно проводим вместе, есть ли у нас общие интересы, увлечения.

— Не знаю, у меня очень много дел.

Ответил неопределённо, и я поняла, что каждый из нас живёт своей жизнью. Он и так потратил слишком много времени, навещая меня в больнице.

Я кивнула и пошла вслед за прислугой на второй этаж.

Моя спальня мне понравилась, а вот Лидочка нет. От слова совсем. Она лебезила передо мной, пыталась угодить, улыбалась, но я чувствовала фальш в каждом слове. Меня здесь не уважали, это очевидно.

— А почему на окнах решётки? — изумилась я, немного осмотревшись.

Металлические прутья обрамляли оконные рамы, делая мою спальню больше похожей на тюрьму, чем на дом. Этакая клетка, а я в ней загнанный зверь. Сразу стало как-то неуютно, по телу пробежала нервная дрожь.

— Это для вашей безопасности, — затараторила Лидочка и с несвойственной такой необъятной фигуре скоростью и ловкостью юркнула за зверь, закрыв её на замок. Я отчётливо услышала щелчок в замочной скважине. Вот только ключ она мне забыла оставить.

Я почти не выходила из комнаты. Было просто незачем. Еду приносили, все удобства есть, а для прогулок в саду было слишком холодно и ветрено. Даже врача, ведущего мою беременность, приглашали на дом.

Как оказалось, у меня совсем нет подруг. И семья обо мне не вспоминала тоже. За пару недель позвонили лишь раз, какая-то Маша спрашивала меня, я слышала разговор горничной в коридоре. Но к телефону меня не пригласили, сославшись на плохое самочувствие. Мобильный я потеряла в той аварии, а новый пока так и не купила.

Владимир обещал мне подарить на днях, но был так занят, что, когда возвращался домой, ему едва хватало сил, чтобы поужинать. Я была рада, что он не приходил ко мне по вечерам и не требовал близости. Но беспокоилась, так как его бизнес явно претерпевал некоторые трудности в последнее время. Он стал нервный, дёрганый, оборачивался на каждый шорох, вздрагивал от резкого жеста. Если бы я его любила, то, наверное, пожалела бы.

То, что между нами нет трепетных чувств, которые обычно характерны для супругов, я поняла за первые несколько дней пребывания в доме. Меня не тянуло к нему, а он всячески избегал меня. Может десять лет назад и было что-то, но сейчас нас связывал только общий ребёнок.

Всё свободное время, а его у меня было много, я проводила в собственной библиотеке. Эта маленькая ниша в стене была похожа на отдельную комнатку. Уютное кресло, сохранившее очертания моей фигуры, и мягкий ламповый свет свидетельствовали о том, что раньше я здесь проводила много времени и очень любила это место. Для меня этот уголок был местом силы, спокойствия, безмятежности и тишины. Лишь там я забывалась, тревожное чувство, что мне надо куда-то бежать, что я забыла о чём-то важном, ненадолго покидало меня, когда я погружалась в чтение.

Я многое забыла из своей прошлой жизни, то отчётливо помнила, что моя любимая книга — «Грозовой перевал». Именно её я выбрала на сегодня. Устроившись поудобнее в любимом кресле под мягким пледом и с чашкой чая в руках, я приступила к чтению. Но стоило мне раскрыть пожелтевшие страницы, на пол выпал маленький листок бумаги. Странную я, однако, подобрала закладку.

Но стоило мне развернуть его и заглянуть внутрь, как я обомлела, а чашка выпала из рук и со звоном разбилась в дребезги, оставив на полу крупные осколки фарфора и растекающееся по ковру коричневое пятно.

На бумаге был карандашный набросок… моей обнажённой фигуры. Я словно смотрелась в зеркало, настолько точными были детали. Человек, нарисовавший это, явно видел меня голой и не раз. Каждая родинка на месте, каждый шрам. И я на нём такая… счастливая.

Зачем-то оглянулась по сторонам, хотя в комнате кроме меня никого не было, и пугливо спрятала листок под подолом свитера. Прокралась к кровати на цыпочках, и, как в детстве, укрылась им с головой. Лишь там, в своём импровизированном убежище, я осмелилась развернуть рисунок снова и залюбовалась им. Художник явно относился к своей работе с чувством глубокой привязанности. То ли само дело его безумно вдохновляло, то ли натурщица, то есть я. В обычные штрихи карандашом было вложено столько экспрессии, эмоций. В этом рисунке была душа.

Я всё ещё не ассоциировала себя с этой девушкой. Она была другой. Расслабленной, удовлетворённой, влюблённой. В зеркале на меня по утрам смотрела совсем другая я. Я будто подглядывала за чужой жизнью, смотрела кино.

Сразу столько чувств нахлынуло. Я захлебывалась подступающей тревогой, взявшейся из ниоткуда. Кто нарисовал это? Как давно это было? У меня появился шанс узнать что-то о себе, и впервые это не вызывало у меня тошноту, а дарило надежду. Вся моя теперешняя жизнь… пуста. А в этом рисунке есть жизнь. Настоящая, яркая, светлая, с искоркой призрачного едва уловимого счастья.

Не сразу заметила, что на обратной стороне что-то написано. Мелким неразборчивым почерком, будто впопыхах или на эмоциях. Мысль автора бежала быстрее, чем могла повторить его рука. Не с первого раза, но мне удалось разобрать эти каракули.

Пока я читала строка за строкой, на глазах непроизвольно наворачивались слёзы. С каждым предложением в груди становилось всё больнее. Рёбра сжимали трепещущее сердце, я не могла вздохнуть полной грудью. В этом письме какой-то парень по имени Камиль признавался мне в любви. Он прощался, и я чувствовала всю ту боль, что он вкладывал в слова, но не терял надежду, что однажды я выберу его, а не мужа.

У меня был любовник? Судя по всему, да. Это была не просто интрижка, он меня любил. Отчаянно, по-настоящему. А любила ли его я? Кажется, да. Из головы не выходит образ с рисунка. Вот такой я хотела бы быть. Раскрытой миру, свободной, желанной в чьих-то глазах. А что если и ребёнок от него?

Я так расчувствовалась, что потемнело в глазах. Руки тряслись, ладони вспотели. Голова начала кружиться, свет лампы на прикроватной тумбочке ослеплял. Детали интерьера медленно закружились по комнате, а перед глазами замелькали образы.

Вот я в Париже, прижимаюсь к красивому брюнету, упиваюсь ароматом его тела, сладостью его губ. Чувствую себя влюблённой школьницей, такое безграничное счастье накрывает с головой.

Вот он в моей спальне, прямо здесь, ласкает меня на этих самых простынях, и я взрываюсь искрами фейерверка, невиданного ранее. Я будто чувствую кончики его пальцев у себя в волосах, утыкаюсь носом в ложбинку между плечом и шеей и согреваюсь его теплом.

Я вспомнила всё. Воспоминания вернулись внезапно, как и говорил врач, и нахлынули все разом, затопив мою память приятными образами, и не очень. То время, что я провела с любимым, и те времена, когда я страдала.

Лавина тяжелых кадров обрушилась на меня, затопив грудную клетку отчаянием. Боль, унижение, беспомощность. То, как со мной обращался муж и мой первый мужчина, который продал меня ему, как вещь. Породистую племенную кобылу со смазливой мордашкой и идеальными генами, чтобы, словно инкубатор, выносить и родить здоровое потомство. То, как супруг брал меня силой, принуждал, как однажды залепил звонкую пощёчину. Я вспомнила всё. И то, что ребёнок не его, и что он запер меня здесь, как в тюрьме, и как я хотела бежать.

Я лежала на кровати и пыталась переварить новую для себя информацию, в то время, как в дверь без стука вошёл муж.