Прекрасные украденные куклы

Глава тринадцатая

Малиновый

«Больно?»

Её голос прорезает тишину, как скальпель. Я медленно поднимаю руку, кончиками пальцев касаюсь вздувшегося, багрово-синего пятна на скуле и отвечаю безразличным пожиманием плеч. «Бывает, когда на тебя набрасывается мужчина весом под центнер».

«Какой мужчина?» — её брови чуть приподнимаются, в глазах зажигается тот самый профессионально-заинтересованный огонёк.

«Какая разница?» — мои слова падают плоскими, тяжёлыми камешками. Она пересаживается на стуле, а мой взгляд прилипает к графину с водой. Сегодня там, среди льда, плавает не огурец, а бледная, тощая палочка сельдерея. Абсурдность этой детали вызывает почти физическую ярость. Хочется крикнуть: «Зачем? Почему сельдерей? Что это, блять, должно значить?» Но я молчу. Просто смотрю на мелкие пузырьки воздуха, прилипшие к стенкам сосуда. Вода, наверное, простояла тут со вчера. Застоявшаяся.

«Вы сегодня выглядите… опечаленной», — замечает она, и в её голосе — шаблонное, дежурное сочувствие.

«Почему?» — бросаю я взгляд, полный такого немого презрения, что хочется, чтобы она в этот же миг испарилась, превратилась в пепел. Выглядите опечаленной. Не могу поверить, что за эту пародию на понимание кто-то платит деньги.

«Возможно, я и опечалена», — соглашаюсь я, намеренно надевая маску стоического безразличия и направляя её прямо на неё.

«Можете сказать, почему? Что произошло, что вызвало такие чувства?» Она складывает ноги, кладёт свою дурацкую, без чернил ручку на подлокотник. На ней опять один из тех уродливых, мешковатых брючных костюмов, которые должны скрыть всё, что делает её женщиной.

Внезапно меня осеняет. Не вопрос, а потребность — нанести удар по этой картонной стене её профессионализма.

«Можно я задам вам вопрос?» — мои слова звучат тише. Я наклоняюсь вперёд, делая вид, что изучаю потёртость на собственном ботинке.

«Конечно», — она улыбается, с готовностью поднимая ручку, будто собираясь записывать откровение.

«Вы когда-нибудь хотели чего-то настолько сильно, что начинали это видеть? Не просто мечтать, а именно видеть, чувствовать кожей… и потом уже не могли понять — это оно, наконец, реальность? Или просто ваша собственная, измученная психика, настолько отчаявшись, начала подсовывать вам подделку?»

Она замолкает. Её взгляд на мгновение отвлекается, скользит по стерильным полкам её собственного кабинета, по этим жалким, собранным для видимости вещам. Она обдумывает. «Когда человек пережил глубокую травму, — начинает она осторожно, — для него не редкость… искать разрешение внутри собственного разума. Это защитный механизм. Способ дать себе то, в чём отказывает мир. Это не безумие». Она снова улыбается, и эта улыбка должна быть ободряющей, а получается снисходительной.

«Я не говорила, что я безумна», — мой голос становится резким, стальным. Я встаю резко, всем телом отвергая это помещение, этот стул, её псевдонаучное жужжание.

Она откладывает блокнот, наклоняется вперёд, сплетая пальцы. «Я не хотела вас задеть».

«Вы плохо выполняете свою работу», — говорю я, и каждое слово звучит как приговор. Я поворачиваюсь и иду к двери, не оглядываясь. Оставляю её сидеть с немым, приоткрытым от непонимания ртом.

На сегодня — с меня достаточно.