Прекрасные украденные куклы

Глава двадцатая

«Кровавый»

Мой сон — болотная трясина, где один ужас, не успев отступить, уже прорастает другим. Я выныриваю на поверхность, задыхаясь, и не могу нащупать границу — где заканчивается кошмар и начинается явь. Звонил Стэнтон: Адам Мэн, тот самый, которого сбили, пришёл в себя. Его слова теперь — ключ. Но Диллон поехал один. Говорит, моё присутствие может растревожить «жертву». Слово это режет слух. Он и правда не заслужил своей участи. Но называть его жертвой… в этом есть что-то отчуждающее, почти оскорбительное.

Кровать поддается под чьим-то весом. И тепло — плотное, земное — заполняет пространство рядом. Я открываю глаза. И вижу их. Карие, глубокие, как колодцы. Часто, когда я вырываюсь из петли памяти, она приходит ко мне. Ненадолго.

Моя милая сестрёнка. Она остаётся. Я отчаянно цепляюсь за этот миг взглядом. Тёмные волосы заплетены в аккуратные косички — точно такие, как я заплетала ей в детстве, в знойные дни, чтобы было не так жарко. Шрам вдоль носа — серебристая нить на пергаменте кожи, всё ещё рельефная, говорящая. Её полные губы, похожие на мои, ярко-розовые от помады. Платье на ней — того же оттенка. Она кажется такой… осязаемой.

«Мэйси», — имя срывается с губ шёпотом.

Я протягиваю руку, касаюсь прядки её волос. Они мягкие, настоящие. Её глаза не тускнеют, не растворяются в воздухе. Не в этот раз. Пока нет.

Я, должно быть, всё ещё сплю. Это обязано быть сном.

«Мэйси,» — снова шепчу я, и её запах — цветочный, но с горьковатой, острой нотой — заполняет ноздри.

Бум. Бум. Бум.

Сердце, или что-то иное, отбивает ритм.

На этот раз она задержится дольше. Она такая яркая, почти слепящая.

«Мэйси.»

Бум.

Она тянется ко мне. Её рука — кремовая кожа, но на ней… засохшая, тёмная полоска крови.

Бум.

Знакомый ужас вползает в привычную колею сна. В моих кошмарах она всегда истекает кровью.

«Прости, что бросила тебя,» — вырывается у меня, как вырывается каждый раз в этих снах. Говорю то, чего не могу сказать наяву.

«Тише,» — её голос — шелест шёлка по лезвию. «Скоро всё закончится.»

«Я убила их… Наших родителей. Они умерли из-за меня.» Рыдания душат горло.

Бум.

«Папа был так занят… учил нас распознавать монстров,» — её шёпот становится холодным, отстранённым. «Не заметил, когда один из них оказался прямо перед ним.»

Она снова тянется ко мне. И я, как лунатик, протягиваю в ответ ладонь. Жду прикосновения её пальцев.

Но вместо этого она кладёт мне в руку что-то. Холодное. Влажное. Липкое.

Бум.

Я опускаю взгляд. И воздух застывает в лёгких. Крик, острый как осколок, впивается в горло, но не может вырваться.

В моей ладони лежат глаза моего отца. Нет. Нет.

Бум.

«Всё в порядке, грязная куколка,» — её голос звучит уже иначе. Глубже. Странно знакомо. «Скоро всё закончится.»

Нет. Это не она. Это никогда не была она.

Она поднимает другую руку. В ней — белый кружевной платок, испачканный в алом отпечатке её ладони. Запах, резкий, химический, совершенно чужой этому видению, бьёт в нос, перекрывая цветочные ноты.

И затем всё — её образ, комната, тяжесть в руке, ужас — обрушивается в бездонную, беззвучную пустоту