Продам любовь. Дорого (СИ)

35. Неспокойной ночи

— Дыши, Кисуль! Дыши так, будто ты задуваешь свечи на торте, который заслужила за все эти мучения! — голос Давида звучит подозрительно бодро для человека, который последние шесть часов наблюдает, как я превращаюсь в разъяренную фурию.

​— Какой… к черту… торт?! — я выдавливаю слова сквозь стиснутые зубы, вцепляясь в поручни кровати-трансформера так, что металл, кажется, начинает стонать. — Давид, если ты еще раз скажешь слово «дыши», я клянусь, я выпишусь отсюда, найду твою маму и соглашусь на её план свадьбы в стиле «викторианское чаепитие», лишь бы ты замолчал!

​Очередная схватка накатывает, как девятый вал. Я искренне, глубоко и страстно проклинаю тот вечер, ту вспыхнувшую страсть, гребаный случай и лично Давида с его гиперреактивными сперматозоидами.

​— Господи, за что мне это?! — воплю я на всё родовое отделение. — Я старая женщина! Я должна была пить апероль на террасе, а не выталкивать из себя арбуз через замочную скважину!

​Врачи — пожилая акушерка с невозмутимым лицом и молодой анестезиолог — переглядываются с улыбками. Кажется, мы стали их любимым реалити-шоу за эту ночную смену.

​— Ну, Александра, — ласково говорит акушерка, проверяя показатели. — Процесс идет отлично. Вы — просто эталон экспрессии.

​— Она у меня такая, — Давид аккуратно вытирает мой лоб влажной салфеткой. — Огненная женщина. Кстати, Саш, раз уж у нас минутка передышки… Ты заметила, что в графе «отец» в приемном покое я записан, а в графе «муж» — прочерк? Может, исправим это недоразумение прямо сейчас? У меня и кольцо в кармане стерильного халата завалялось.

​Я смотрю на него взглядом, которым обычно уничтожают целые цивилизации.

​— Ты… издеваешься? Я сейчас похожа на потную помидорину, из которой лезет другая помидорина, а ты предлагаешь мне замуж?!

​— Вообще, я давно предлагаю, а не конкретно сейчас. Ну а что? Зато точно не сбежишь, — весело хихикает этот негодяй.

​— Я же сказала: никакой свадьбы, пока я пузатая! — я срываюсь на крик, потому что новая волна боли заставляет меня выгнуться дугой. — Я хотела влезть в платье размера S и пить шампанское литрами, а не стоять у алтаря с изжогой и отеками, как у Шрека! Давид, я тебя ненавижу! Слышишь? Не-на-ви-жу!

​— Конечно, дорогая. Я тоже тебя люблю, — он абсолютно спокоен. Он берет мою руку и прижимает к своей щеке. — Давай, еще чуть-чуть. Врачи говорят, уже видна макушка. Судя по всему, он такой же кудрявый и упрямый, как я.

​— Если он… в тебя… я потребую… возврат по гарантии! — хриплю я надрывно.

​— Тужимся! — командует акушерка. — Сашенька, на счет «три»!

​Мир сужается до одной крохотной точки. Я больше не Александра, успешный хореограф и любительница кошек. Я — сгусток боли, мата и первобытной силы. Я кричу так, что, кажется, в соседнем здании лопаются стекла. Давид не отпускает мою руку, и я чувствую, как его пальцы хрустят под моим захватом, но он даже не морщится.

​И вдруг — тишина. А потом…

​Странный, тонкий, возмущенный всхлип, переходящий в полноценный ор.

​— Мальчик! — объявляет врач, поднимая над собой розовый, сморщенный и очень недовольный комочек. — 3800, 54 сантиметра. Настоящий богатырь.

​Я обессиленно откидываюсь на подушки. Мои мышцы превращаются в кисель, а в голове — звенящая пустота. Весь мой гнев, весь мат, вся ненависть к миру испаряются в одну секунду.

​Давид замирает. Я вижу, как на его голубые чистые глаза наворачиваются слезы — те самые, которые он так тщательно скрывал весь этот безумный период. Он смотрит на сына с таким благоговением, будто перед ним не младенец в первородной смазке, а как минимум спаситель человечества.

​— Кис… — шепчет он рвано, голос дрожит. — Посмотри на него. Он… он идеальный.

​Мне на грудь кладут это теплое, пахнущее жизнью чудо. Малыш тут же перестает орать, смешно морщит носик и пытается найти что-то съедобное. Я смотрю на его крошечные пальчики, на этот смешной хохолок на голове и чувствую, как мое сердце, которое я так долго считала «дефектным», просто взрывается от любви.

​— Ну привет, человек, — тихо говорю я, и слезы всё-таки накрывают меня. — Ты в курсе, что твоя мать только что прошла через ад из-за тебя? Ты мне теперь по гроб жизни обязан хорошим поведением и отличными оценками.

​Давид наклоняется, целуя меня сначала в лоб, а потом осторожно касается пальцем щечки сына.

​— Ну всё, — выдыхает он. — Теперь-то ты точно от меня не отвертишься.

​— Ладно, — сдаюсь я, слабо улыбаясь. — Можешь приносить свои бумаги. Но при одном условии.

​— Каком? — Давид готов пообещать мне луну с неба.

​— На свадьбе вместо торта будет огромный таз с селедкой под шубой и бутылка самого дорогого вина. И я буду пить её прямо из горла, сидя на троне.

​— Договорились, — радостно смеется Давид.

​В этот момент малыш открывает один глаз, внимательно смотрит на отца, а затем… выдает порцию мекония прямо на стерильную пеленку и руку Давида.

​— О, — акушерка усмехается. — Кажется, наследник официально вступил в права владения имуществом.

​— Добро пожаловать в реальность, папочка, — хихикаю я сквозь усталость. — Привыкай. Это твой первый серьезный проект в «консалтинге»...