Прости меня, отец

ТРИДЦАТЬ ДВА

БЕЛЫЙ КРОЛИК

После этого секс вышел на новый уровень. Она набрасывалась на меня повсюду, и моим охранникам приходилось разбегаться в разные стороны, когда они видели, как она несётся ко мне. Она была прекрасным, хаотичным беспорядком, но это был мой беспорядок. И что бы это ни было, за каким бы огнём она ни гналась в темноте, он был ей нужен как воздух.

Темница больше не была чем-то случайным. Она стало частью нас, вплелась в ритм нашей жизни, как тайный ритуал, который ни один из нас не осмеливался назвать. Теперь это была наша секс-комната. Она позволяла мне делать с ней всё, что я, чёрт возьми, хотел, а после того, как мы принимали душ, я перевязывал её, и мы вырубались на кровати. Капельки крови, выступавшие каждую ночь, разбавляли тьму внутри меня, и Камилла стала для меня всем.

Наступила суббота, и нам нужно было готовиться к восемьдесят второму дню рождения Нонны. Она не показывалась на людях больше года, так что это было важным событием — по крайней мере, для остальных членов семьи. Я знал, что моя тётя будет следить за ней, как надзиратель, и уже строить планы, как снова запереть её, потому что она боялась, что мир вонзит в неё свои когти. Но я? Я не волновался. Нонна была умнее нас всех. Она была в безопасности. Она была именно там, где хотела быть, — вдали от хаоса, в котором мы все ещё тонули.

Затем в комнату вошла Камилла, и на мгновение шум в моей голове стих. На ней было короткое платье, облегавшее ее ноги, как вторая кожа, туфли на каблуках придавали ее походке целеустремленность, а волосы были собраны на затылке в изящный хвост, который подчеркивал каждый изгиб ее подбородка. Ее макияж был безупречен — сдержанный, элегантный, как броня.

Она выглядела так, словно ее место было рядом со мной. Как будто она точно знала, насколько могущественна. Моя маленькая беглянка была прекрасна, все пять футов и два дюйма её тела (Прим. пер.: приблизительно 158 см). Она сжала мою руку, когда я припарковал свой «Ламборджини» у крыльца дома моего отца. Там было полно парковщиков, готовых поставить машины на стоянку позади дома. Она глубоко вздохнула, и я улыбнулся.

— Вытаскивай свою милую задницу из моей машины.

Она улыбнулась, и дверь открылась. Роберто, гребаный идиот, очаровал ее своим чертовым характером. Он говорил по-итальянски.

— Grazie, — ответила она, и мы оба расхохотались.

— Не время для благодарности? — спросила она меня.

— Нет, только не для этого придурка. Роберто, это моя невеста, Камилла.

— Она намного красивее, чем Сими, — сказал он по-итальянски.

— И гораздо более элегантная, — ответил я по-английски, бросив на него взгляд.

Я уже позаботился о том, чтобы все знали, что Камилла всё ещё учит итальянский и с ней нужно говорить по-английски.

— Итак, невестка, чего ты хочешь больше всего? — Он взял её за руку и положил себе на сгиб локтя.

— Ты совсем не похож на Фиону.

— Ты встречалась с Фионой? — спросил Роберто.

— К сожалению, да.

— Бедняжка. — Он похлопал её по руке.

— Спокойно, — прорычал я брату.

— Я просто хочу, чтобы она чувствовала себя как дома, брат.

Резкий голос матери разнёсся по комнате, как только мы вошли, и эхом отразился от двери во внутренний дворик, словно предупреждающий сигнал. Она всегда громко выражала радость при встрече со мной, даже слишком громко, но на этот раз её теплота быстро угасла.

Она поцеловала меня в щёку, но тут же замерла, как только её взгляд упал на Камиллу.

— Ты привёл её. — Она произнесла это на ломаном итальянском с явным неодобрением. Конечно, она всё усложнит.

— Она моя жена, мама. Конечно, я привёл её. — Мой голос звучал спокойно, но взгляд, которым я её одарил, не оставлял места для возражений.

Камилла молча стояла рядом со мной, но я чувствовал, как от неё исходит напряжение, словно от натянутой до предела струны.

— Она говорит по-итальянски? В прошлый раз Фиона сказала, что нет.

— Пожалуйста, не ставь меня в неловкое положение. Мне нужно, чтобы она тебе понравилась, хорошо? — Я вздохнул. — Она учится, но этот процесс не быстрый.

Она вздохнула, но кивнула. Моя мама любит меня, в этом нет никаких сомнений, но она может быть невероятно упрямой, когда захочет.

— Спасибо, — сказал я, подмигнув ей, прежде чем повернуться к Камилле. Она стояла слишком неподвижно, нервничая. Я видел это по тому, как её пальцы теребили подол платья. — Дорогая, — сказал я, смягчив голос и протягивая ей руку, — я хочу познакомить тебя с первой любовью всей моей жизни.

Камилла улыбнулась.

— Приятно познакомиться, миссис Понтиселло.

— Очаровательно. Чувство взаимно.

— Сомневаюсь, — невозмутимо ответила Камилла.

Роберто издал глубокий, искренний смешок, от которого затряслась вся его фигура, а моя мать едва заметно улыбнулась.

— По крайней мере, она не идиотка, — пробормотала она по-итальянски, что для неё было практически благословением.

Я подмигнула Камилле, а мой брат, всегда такой обаятельный, взял маму под руку и повёл её прочь, как настоящий джентльмен из прошлого.

— Всё прошло не так уж плохо, — пробормотал я, обнимая Камиллу.

— Нет, — сказала она, немного расслабившись в моих объятиях. — Но мне всё равно хотелось бы знать, что она на самом деле сказала, когда увидела меня.

Я ухмыльнулся.

— Что ты красивая.

— Лжец. — Она рассмеялась, её голос был тихим и тёплым, он звучал у меня в груди.

Я поцеловал её в кончик носа и переплёл наши пальцы, нежно направляя её к дверям патио.

Территория поместья была преображена по этому случаю. Мягкий весенний ветерок колыхал массивный белый шатер, его края были откинуты, открывая взору длинные столы, накрытые льняной скатертью, сверкающие стеклянной посудой и серебром. Вверху, на фоне предвечернего неба, зигзагами вились гирлянды теплых огней. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежей зелени и выпечки, смешиваясь со слабым цветочным ароматом сада.

Все родственники, которых я когда-либо знал, включая тех, кого, клянусь, не видел с детства, уже были здесь. Море знакомых лиц, смех, звон бокалов и сплетни, гудящие, как помехи.

Внезапно меня охватила волна энергии, когда стайка маленьких мальчиков помчалась по траве, выкрикивая моё имя, словно я был каким-то героем. Большинство из них были сыновьями Мэгги, старшей сестры Лоретты и, как ни странно, одной из самых добрых женщин в семье. Камилла удивлённо, но мягко улыбнулась, когда они окружили нас.

Следующие пятнадцать, а может, и двадцать минут я был неофициальным ведущим, переводя Камиллу от одного родственника к другому и представляя её с гордостью, которую даже не пытался скрыть. Она приветствовала каждого с изяществом, хотя их осуждающие взгляды задерживались на ней чуть дольше обычного.

— Здесь действительно красиво, — сказала Камилла, окинув взглядом вершину холма и океан, мерцающий в лучах заходящего солнца.

Ветер играл с кончиками её волос, собранных в хвост, и на мгновение она показалась мне совершенно непринуждённой, как будто была здесь своей.

— Да, — ответил я, хотя и не смотрел на вид. Я смотрел на неё.

Она улыбнулась, и я осторожно повел её к нашему столику, расположенному в глубине шатра, подальше от прожекторов. Мне никогда не нравилось сидеть на виду, как экспонат. Через несколько минут появилась Фиона, под руку с мужчиной, которого я не узнал. Без сомнения, её спутник.

— Камилла, — сказала Фиона с натянутой улыбкой, и её тон был слишком радостным.

— Фиона. — Ответ Камиллы был ровным, безэмоциональным, она пожала плечами, и это прозвучало как пощёчина.

Я положил руку Камилле на спину и медленно провел по ней, глядя на Фиону. Она поймала мой взгляд и тут же отступила, расширив глаза в безмолвном извинении. Она с трудом сглотнула, заметно напряжённая. Я едва заметно кивнул, давая понять, что она перешла черту, но момент был упущен.

— Пьер, — быстро сказала Фиона, пытаясь взять себя в руки. — Я хочу познакомить тебя со своим старшим братом — Альфонсо Понтиселло.

Парень был мускулистым, крепким и внушительным, и когда он пожал мне руку, то вложил в этот жест всю свою силу. Я не смог сдержать улыбку. Если бы он знал, на что я способен, то не пожал бы мне руку так крепко.

Лоретта направлялась к нам, и я уже чувствовал, как нарастает напряжение.

— Выбери другой столик, — крикнул я по-итальянски, и мой голос разнёсся по всему залу. Не моргнув глазом, она показала мне палец с самодовольным выражением лица и плавно направилась к другому столику. Камилла не смогла сдержать смех, он был лёгким и искренним. Ей не нужно было знать язык, чтобы понять, что я сказал.

Фиона тоже усмехнулась, но в её веселье чувствовалось напряжение, когда к нам подошли Лука, мой младший брат, и его спутница. В конце года он собирался жениться, но девушка рядом с ним не была его невестой. Она была просто развлечением, не более того.

Я представил их друг другу, и он пожал Камилле руку. Затем к нам присоединились Пауло и его друг, и пространство наполнилось их непринуждённой энергией. Пауло был одним из лучших кузенов — тихим, сдержанным, но с головой на плечах, что само по себе было редкостью в нашей семье.

— Пауло, — сказал он, представляясь Камилле. Она тепло ответила ему, её голос звучал нежно, когда она пожимала ему руку. — Альфонсо, — сказал он, глядя в глаза моему брату.

— Пауло, — повторил я, кивнув.

Обед официально начался с привычного звона бокалов и вежливых разговоров. Я не смог сдержать улыбку, когда тётя вывела Нонну. Она шла медленно, но решительно. Я был прав: тётя притащила её сюда, несмотря на протесты.

Она не говорила и не махала рукой. Но когда наши взгляды встретились через всю толпу, она едва заметно и точно в нужный момент подняла два пальца в моём направлении. Я усмехнулся. Она ненавидела каждую секунду этого фарса.

Мне не стоило говорить отцу, где она прячется, но ей уже восемьдесят два. Даже если бы она выглядела не старше шестидесяти, она заслужила праздник. Тем не менее, я бы позаботился о том, чтобы она снова исчезла, как только все это закончится. Она заслужила покой и свободу.

Мой отец поднялся со своего места, и за обедом воцарилась тишина.

— Всем добрый день. Могу я попросить минутку вашего внимания? — Папа поднял бокал с шампанским, пристально глядя на Нонну. — Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать не просто очередной год, а знаменательную жизнь моей матери. Восемьдесят два года. Кажется, что невозможно передать словами, сколько времени и сил она отдала этому миру. Но я попытаюсь, потому что если кто-то и заслуживает этих усилий, то это она.

За соседними столиками раздалось несколько тихих смешков. В этот момент Камилла наклонилась ко мне, и её цветочный аромат окутал меня, словно шёпот-приглашение. Это чувство охватило меня внезапно — теплое, сладкое, опьяняющее. Мой пульс участился. Ей не нужно было прикасаться ко мне, чтобы распутать меня. Одно ее присутствие могло это сделать. Я просто хотел съесть свою беглянку, а застрял на этом обеде.

— Мама, — продолжал мой отец, — сколько я себя помню, ты была опорой нашей семьи. Сильная, упрямая, непримиримая и полная какой-то тихой грации, которую лишь немногие по-настоящему понимают. Своими действиями ты научила меня большему, чем когда-либо могли бы сказать слова: как любить без всяких условий, как стоять на своем и как приходить на помощь людям, которые тебе небезразличны, даже когда это трудно.

Рука Камиллы скользнула от моей ноги к верхушке бедра, и она сжала мою выпуклость. Я уставился на нее, но она только усмехнулась чему-то, что я сказал. Не то чтобы она понимала по-итальянски. И снова все вокруг нас поступали так, как хотели, и игнорировали мои пожелания. Я начал уставать от неуважения, проявляемого к моей жене.

— Я помню мелочи — как твои руки всегда пахли лавандой и мукой, как ты напевала что-то себе под нос, готовя еду, как ты могла одним своим взглядом заставить комнату замолчать. И я помню и важные моменты. Как ты помогала нашей семье сплотиться в самые трудные времена. Как ты никогда не просила похвалы, даже когда заслуживала всего мира.

Я позволил ей пока поиграть со мной. Я обхватил её руку своей и показал, как сжимать меня. Она перевела взгляд на меня, и я улыбнулся. Но когда я посмотрел на неё, то не смог отвести взгляд от того, как её зубы слегка впивались в нижнюю губу. Она была богиней.

— Ты не просто мать. Ты — сила природы, выжившая и основа этой семьи. И хотя иногда я давал тебе поводы для беспокойства или крика, давай будем честны, ты никогда не переставала верить в меня. Ты никогда не разочаровывалась ни в ком из нас. Эта вера, эта любовь сделали из меня того человека, которым я являюсь сегодня. И за это я всегда буду благодарен. Так что выпьем за тебя, мама. За восемьдесят два замечательных года. За жизнь, которую ты построила. За любовь, которую ты дарила. И за огонь, который всё ещё горит в тебе, такой же сильный, как и прежде. С днём рождения. Я люблю тебя. — Папа поднял бокал. — За маму. — Все подняли бокалы, включая нас с Камиллой.

Только когда официанты поставили перед нами тарелки, её рука покинула мой болезненно набухший член. Сегодняшний день обещал быть долгим в этом кресле.

Камилла вежливо беседовала с Фионой, расспрашивая о последних месяцах. Её голос был ровным, но отстранённым. На самом деле она не слушала — я видел это по тому, как её улыбка не доходила до глаз, по едва заметному отсутствию интереса в её голосе. Они заслужили эту холодность. Они относились к ней как к чему-то второстепенному, как к части какой-то сделки, скреплённой кольцом. Но она была чем-то большим. В конце концов они поймут, что она не просто важна.

Она — это всё.

Еда была вкусной, но, честно говоря, ничто не могло сравниться с огнём, который горел рядом со мной.

— Альфонсо, успокойся, — сказала моя сестра. — Твоя еда никуда не убежит.

Я отмахнулся от неё и продолжил есть так, словно не видел нормальной еды уже несколько дней. Сестра лишь улыбнулась, забавляясь, но будучи достаточно умной, чтобы не настаивать.

Остаток обеда прошел в знакомой обстановке, за семейными разговорами, перебрасыванием имен, выяснением и перерисовыванием связей, как на старой семейной карте. К счастью, вмешался Пауло, который провел Камиллу через все это, так что мне не пришлось играть роль экскурсовода по нашим запутанным родословным. Затем подошел Роберто, который всегда был посыльным.

— Альфонсо, — сказал он резким тоном. — Камилла. Когда ты закончишь, отец хотел бы поговорить с тобой.

Я даже не поднял глаз.

— Дай мне полчаса. — Пора было избавляться от этого стояка.

— Он сказал…

Я перебил его, на этот раз более резким тоном.

— Полчаса, Роберто.

Он поднял руки в знак капитуляции и, не сказав больше ни слова, отошёл. Камилла наклонилась ко мне, нахмурив брови.

— Всё в порядке?

— Нет, — тихо ответил я. — Вставай.

Она больше не спрашивала, а просто поднялась на ноги, и в её позе читалась тревога. Я снял куртку и перекинул её через руку, чтобы скрыть шест для палатки в штанах. Я крепко взял её за руку, и мы пошли длинными, целеустремлёнными шагами. Я ни с кем не здоровался. Не кивал. Не разговаривал. Я прошёл прямо через дом, и между нами повисла тяжёлая тишина. Мы молча поднялись по лестнице на первый этаж.

— Куда мы идем? — спросила она, затаив дыхание, но с любопытством.

— Чтобы исправить то, что ты начала, — сказал я, приподнимая куртку ровно настолько, чтобы она могла мельком увидеть, и на ее лицо вернулась та же озорная улыбка. Она сочла это забавным.

— Смейся, сколько хочешь, — пробормотала я по-итальянски низким и мрачным голосом.

Мы дошли до первой дамской комнаты. Я рывком распахнул дверь, затащил её внутрь и захлопнул за нами с резким щелчком замка. Она с любопытством огляделась.

— О, как мило. Что это?

— Пока что комната для траха.

Она снова хихикнула, когда я схватил её и наклонил над раковиной. Я задрал её платье и расстегнул штаны. Отодвинул её трусики и вошёл в неё.

— Ни слова, черт возьми, — приказал я ей, когда она склонилась над раковиной, а перед ее лицом было зеркало в позолоте. Одной рукой я приподнял ее бедро выше, чтобы она могла принять меня глубже, а другой запутался в ее волосах.

Она очень хорошо выполняла мои приказы, и я трахал ее все быстрее. Ее скользкая киска сводила меня с ума, когда мой член входил в нее. Она застонала, и в зеркале я увидел напряжение на ее лице. Её брови нахмурились, а губы приоткрылись.

Я знаю, что она хотела застонать. Она прикусила губу и задышала чаще через нос. Её рука отчаянно пыталась за что-нибудь ухватиться. Мои волосы падали на глаза от того, как я напрягался, и я был близок к разрядке. Я чувствовал это. Боль, которая нарастала в моих яйцах. Она собиралась подняться по моему стволу и глубоко проникнуть в неё.

Камилла застонала, когда её киска сжалась, а моя сперма потекла вверх по стволу. Я вытащил член и кончил на ковёр. Я поцеловал её в шею и застегнул штаны.

— Спасибо, маленькая беглянка.

— Мне было очень приятно. — Она говорила, задыхаясь, а я отступил от неё и шлёпнул по её упругой грёбаной заднице. Она вся вздрогнула.

— Мне нужно идти. Отец хочет меня видеть. Ты будешь в порядке с моей семьей?

— Иди, я справлюсь.

Я подмигнул ей и вышел, поправляя воротник рубашки и надевая пиджак, как доспехи. Я чувствовал себя другим человеком, более легким, собранным и в хорошем смысле опасным.

Кабинет моего отца находился в дальнем конце дома, вдали от шума и смеха вечеринки. Мне потребовалось несколько минут, чтобы дойти до него, каждый шаг был уверенным и обдуманным. Когда я пришёл, то дважды постучал костяшками пальцев в тяжёлую дверь.

— Войдите, — раздался его голос, строгий и властный, как всегда.

Я вошёл и увидел старика, сидевшего за столом в идеальной позе с проницательным взглядом. Роберто стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на праздник внизу так, словно тот его оскорблял. Мой дядя развалился в кресле напротив отца с непроницаемым выражением лица.

— Отец, — холодно поздоровался я, отодвинул второе кресло и сел.

В комнате было много невысказанного. У всех нас были наши метки, негласный знак нашей семьи, прямо под глазом. У всех, кроме Роберто и Луки. Мой младший брат всегда предпочитал дистанцию верности.

— Нам нужно поговорить о нападении на доки, — сказал мой отец, пропуская все попытки завязать светскую беседу.

— Ты уже знаешь, кто это, — ровным голосом сказал я, смахивая невидимую пылинку со штанины, как будто разговор мне наскучил. — Не моя вина, что ты отказываешься слушать.

— Я поговорил с Фредериком, — выпалил в ответ мой отец, сверкнув глазами.

Я усмехнулся.

— Фредерик с улыбкой перерезал бы тебе горло, если бы ему это было нужно. Это Кай Кастелло. Мы легко справимся с ним.

Он хлопнул ладонью по столу, и звук эхом отразился от стен, как выстрел.

— Мы не варвары, Альфонсо. Я не буду править Донами так, как это делал мой отец. Выброси эту фантазию из головы.

Я прикусил язык, на котором вертелись слова. Тогда будь готов потерять всё. Но я этого не сказал. Я могу презирать молчание, но знаю, когда его нужно хранить. После этих слов в комнате стало холоднее, как будто правда высосала из воздуха всё тепло. Взгляд отца потемнел.

— Всё началось из-за того, что у тебя было с его сестрой.

— Это полная чушь, и ты это знаешь, — отрезал я. — Кай готов пойти на всё, чтобы оправдать свой поступок. Дело не в какой-то старой обиде, а во власти. Он хочет проложить себе путь наверх и использует фамилию своей семьи как таран.

Мой отец не дрогнул. Он никогда не дрожал.

— Я поговорю с Фредериком, — сказал он холодно и пренебрежительно. — Ты можешь идти.

Именно так. Отмахнулся. Как будто я был безрассудным мальчишкой, заговорившим без предупреждения. Как и мои инстинкты, мой опыт ничего не значил.

Я стоял, стиснув зубы, кровь бурлила в жилах. Они все были дураками. Слепые, самодовольные дураки. Но я поклялся на могиле Нонно, что не потеряю место во главе Донов из-за гордости моего отца.

Не сейчас.

Никогда.