Развод. Одинока. Свободна. Ничья?

13 глава. Воспитание Темнейшества

— Вы, пожалуйста, повлияйте на своего мальчика, — доверительно обращается ко мне очень пожилая полная женщина в очках. В них такие линзы огромные, что глаза за ними расплылись на всё лицо.

— На какого ещё мальчика? — с любопытством отвечаю я.

Ксюша отправилась за журналом.

Я сижу в её классе за последней партой.

Жду.

— Ну, вы же отец Джураева? Вот на своего сына и повлияйте! Совсем от рук отбился, — хмурится женщина, припечатывая какими-то тетрадками по Ксюшиному столу.

— Нет у меня никакого мальчика. И я не Джураев.

— Дожились! — всплескивает руками, неверяще глядя на меня. — Родной отец от родного сына отказывается, только чтобы нравоучения учителей не слушать!

Я даже не успеваю ничего ответить.

Она продолжает фирменным учительским тоном. Как будто я — двоечник-пятиклассник, а она по меньшей мере кандидат педагогических наук.

— Сегодня. Ксения Павловна. Должна была. Вызвать Джураева на разговор. И вот! — указует на меня перстом. — Вызвала-таки вас!

— Марья Серафимовна, миленькая, — в кабинет врывается Ксюша, бросает в мою сторону извиняющийся взгляд. — Это не Джураев!

— Как не Джураев?

Ксюша хватает её под руку, и они вместе выходят из класса, который тут же начинает заполняться детьми.

— А чо нам Золотце задавала? — развязно спрашивает малолетний наглец у маленькой девочки с двумя косичками, усевшейся за первую парту.

— Мироненко, возьми и сам в электронном дневнике посмотри! — отвечает она.

— Жалко тебе сказать, Кошкина? — пацан замечает меня. — Ой, здрасте!

Что я тут делаю? Бред... Но! Я почему сижу и сижу, не находя в себе сил взять и уйти хотя бы в свою машину.

Вот звенит звонок на второй урок. И в класс влетает Ксюша.

Золотце, значит... Забавно.

Вижу, что её смущает моё присутствие, но...

Я просто сижу и смотрю.

Стараюсь смотреть не только на неё, а на всё происходящее в классе и даже иногда в окно. Но взгляд, как приклеенный, всё равно к ней возвращается.

На ней узкие брючки и белая блузка с широкими рукавами. Такой себе строгий стиль училки. Даже юбки нет. И каблуков. Но...

Дааа, Руслан, что-то слишком много в твоей жизни стало этих "но"!

Я наблюдаю за ней в её месте, в её реальной жизни. И мне нравится то, что я вижу. Очень нравится.

Видно, что её любят дети. Видно, что и она их очень любит. И рассказывает она так, что правила русского языка легко ложатся и в мою голову. Хотя, помнится, по детству, давались мне с трудом.

Звук в моём телефоне отключён, но он всё равно загорается, когда мне кто-нибудь пишет. А мне постоянно пишут. Проблемы-проблемы-очень-важные-проблемы... Но я не читаю.

Потому что такое ощущение ловлю, будто здесь и сейчас со мной происходит что-то очень важное, хоть и очень странное...

— Итак, план урока у нас таков. Проверяем домашнее задание. Потом я объясняю новую тему и поработаем над закреплением материала. Итак, о том, какие глаголы называют переходными, а какие непереходными, нам расскажет...

Пацан, который спрашивал про домашнее задание, усевшись наискосок от меня, залегает под парту, не дыша, и выпучив от ужаса глаза.

"Хоть бы не его", — думаю я.

— Мироненко! — выдаёт она.

Пацан вздрагивает и встает с таким видом, будто его сейчас приговорили к расстрелу... Глаза опускает в пол. Оттопыренные уши вспыхивают красным.

Одновременно с ним из-за своего стола встает Ксюша.

Идёт мимо меня в направлении несчастного Мироненко.

Но глохну почему-то я. Хотя, может, и он тоже...

Наверное, это детские комплексы. Типа, вот строгая учительница, вот я — нерадивый ученик. Хотя ничего такого из своего детства я не помню, потому что всё, кроме русского языка, давалось мне очень легко, но...

Во мне срабатывает что-то такое... Странное... Мне кажется, что она очень круто смотрится здесь. Она что-то ценное даёт этим детям. И явно сама кайфует от происходящего.

А вот что здесь делаю я?

Я здесь явно элемент чуждый...

Но всё не зря.

И это тоже...

Не слыша больше ни слова из ответов учеников, завороженно слежу за ней. Как она двигается по классу, как пишет мелом по доске, как хмурится, когда отвечают неверно и поощрительно кивает, когда, видимо, дети попадают в точку.

После звонка мелкие улепетывают так, словно их здесь пытали.

Подходит ко мне. Устало опирается ягодицами в предыдущую парту.

Наверное, она не понимает, что именно сейчас вижу я.

А я вижу, как под тканью ее брюк сминается ребром школьной парты её плоть. Я вижу её смущение, которое она стремится прикрыть решительностью.

Протягиваю руку вверх ладонью.

Удивлённо смотрит на меня.

— Ну, я ж тебя не съем...

Дай мне тебя коснуться!

Вижу, как дергаются её пальцы.

Неужели она сейчас реально даст мне руку?!

В груди неожиданно оживает сердце. Шевельнувшись, пропускает пару ударов.

Складывает руки на груди, закрываясь.

Нет, конечно, она не позволит так просто к себе притронуться.

Это разочаровывает и, одновременно, волнует.

Потому что это всё иначе, чем у меня было всегда.

А как было всегда?

Была бессловесная, жена, которую сосватали за меня ещё в нашем детстве. Она росла в горном ауле и интересовалась только ведением домашнего хозяйства да ребёнком. Я не любил её. Она не любила меня. Хотя, наверное, думала, что любила...

Были шлюхи. Море шлюх. Просто тела, без имён и лиц.

А женщины не было. Ни разу.

А в этой я... чувствую что-то такое, особенное. Как будто бы если я и смогу её что-то заставить сделать, но от этого ни на шаг не приближусь к ней самой, к ней настоящей.

— Сейчас большая перемена. А потом ещё один урок. Будете... Будешь пирожное и чай из столовки?

— Буду, — усмехаюсь я.

— Я сюда принесу. В столовой все пялиться будут...

Неси. Только быстро. Поощрительно улыбаюсь ей. Киваю.

Стуча каблучками, убегает.

На столе у неё в то же мгновение оживает телефон.

Нет, конечно, я не хочу её контролировать. Да и не имею таких прав. Но...

Снова это пресловутое "но"!

Но и не контролировать не могу. Это не соответствует моему образу жизни, моей природе даже!

Неспеша иду к звонящему телефону.

Ну, конечно! Борис. Кто же ещё?

Включаю. Подношу к уху. Слушаю...