Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Глава 3

Мужское молчание — это отдельный вид пытки для женщины.

Мы ехали уже минут сорок. И все эти сорок минут Миша молчал. Он вцепился в руль и смотрел строго вперёд, в пляску снежинок в свете фар.

Я ёрзала на сиденье. Сначала поправила ремень. Потом переложила телефон из одного кармана в другой. Потом попыталась найти удобное положение для ног, но в этом «монстре» было не так-то просто его найти, учитывая, что пол здесь находился где-то на уровне второго этажа обычной легковушки.

Молчание давило. Я понимала, Миша думает. Он всё ещё там, на крыльце, в той немой дуэли с Леной. Он прокручивает в голове варианты, стратегии, пути отхода. Но мне нужно было вернуть его «сюда». В эту машину, ко мне.

— Слушай, Лебедев, — не выдержала я, нарушая тишину. — А этот твой Волков… Он вообще нормальный?

Миша даже не моргнул.

— Нормальнее нас с тобой, — буркнул он, не поворачивая головы.

— Это не показатель, — фыркнула я.— Учитывая, что мы сбежали с работы, бросив сто двадцать голодных пенсионеров и одну разъярённую дуру, наша нормальность под большим вопросом. Я про другое. Он тоже из этих… суровых таёжных мужчин, которые бреются топором и чистят зубы еловой веткой?

Уголок губ Миши дрогнул. Ага, лёд тронулся.

— Почему сразу топором? — он наконец-то скосил на меня глаз, и в нём мелькнула искорка веселья. — Саня интеллигент. Человек с высшим образованием, между прочим. Он бреется ножом выживания.

— О, ну это меняет дело! — рассмеялась я. — Значит, мы едем в гости к Рэмбо? Шашлык он будет нанизывать на штык-нож, а вместо тарелок у нас будут сапёрные лопатки?

— Не исключено, — Миша расслабил хватку на руле. — Волков — он, знаешь, эстет. В своём роде. Любит порядок. Если он сказал «шашлык», значит, мясо будет замариновано по уставу, а угли разложены по ранжиру.

— Надеюсь, он не заставит нас маршировать перед ужином?

— Только если ты сама захочешь, — хмыкнул Миша. — Но вообще, Саня мировой мужик. Он мне жизнь спас. Дважды. Один раз в Антарктиде, когда нас накрыло, а второй раз, когда я разводился. Он тогда просто приехал, молча поставил ящик коньяка и сидел со мной три дня, пока я смотрел в стену.

— Он тоже из «ваших»? — у меня в голове не складывалось Антарктида плюс ФСБ, хоть убей.

— Да, мы начинали вместе, только он потом ушёл. — Миша замолчал, что-то вспоминая. — У него отец был ФСБшников, так он его до последнего клевал, что Саня всё бросил и в силовики подался. Папы не стало, сразу после трагедии во льдах, вот он и ушёл учиться в академию ФСБ. А дальше тебе будет не интересно.

Я притихла. За лёгким тоном скрывалась бездна, в которую я боялась заглядывать. История их дружбы была написана уж точно не чернилами.

Машина вдруг начала замедляться. Мы были посреди «нигде». Вокруг стена чёрного леса, ели, согнувшиеся под тяжестью снега, и узкая белая лента дороги, уходящая в бесконечность.

— Ты чего? — насторожилась я. — Сломались? Или нам нужно отстреливаться от волков?

Миша свернул на обочину, где снега было по колено, и заглушил двигатель.

— Выходи, — коротко бросил он, отстёгивая ремень.

— Лебедев, если ты решил меня здесь убить и закопать, то учти, я буду являться тебе во сне и из того света изводить, — попыталась отшутиться я, но сердце пропустило удар. Не от страха. От предвкушения.

— Выходи, Марин. Не бойся.

Я открыла дверь. Морозный воздух обжёг лицо, мгновенно выбив из лёгких запах тёплой кожи салона. Я спрыгнула в сугроб, провалившись почти по край сапог. Хорошо хоть, что я в брюках, а не в юбке.

Миша уже стоял у капота. Вокруг нас была настоящая ночь. Не та, городская, разбавленная фонарями и вывесками, а первобытная. Небо над головой было таким высоким и звёздным, что кружилась голова. Казалось, протяни руку и наберёшь горсть ледяных алмазов.

Миша подошёл ко мне сзади и обнял, укутывая в полы своей куртки. Его тепло окутало меня, как пуховое одеяло.

— Слушай, — шепнул он мне на ухо.

— Что слушать? — так же шёпотом спросила я. — Тишину?

— Нет. Тишины здесь не бывает. Слушай озеро. Мы стояли на высоком берегу. Внизу, под обрывом, расстилалось огромное белое поле, под ним было замёрзшее озеро. И оттуда доносились странные звуки. Сначала я не поняла, что это. Казалось, где-то далеко идёт поезд. Гулкое, низкое уханье. Потом резкий треск, похожий на выстрел. Потом тонкий, вибрирующий звон, словно кто-то провёл пальцем по краю гигантского хрустального бокала.

— Это лёд, — сказал Миша, прижавшись губами к моему затылку. — Он дышит как живой. Расширяется от мороза, сжимается. Там, внизу, идёт постоянное движение. Люди думают, что лёд мёртвый. А он «поёт».

Я стояла, затаив дыхание. Звуки были космическими. Пугающими и завораживающими одновременно.

— В Антарктиде лёд поёт по-другому, — продолжил он, и я почувствовала, как он уткнулся носом в мою макушку. — Там он «стонет». Как будто ему больно. А здесь он просто ворчит. Как старый дед.

Я повернулась в его кольце рук, чтобы посмотреть ему в лицо. В звёздном свете его глаза казались чёрными провалами, но я видела в них отражение этого ледяного космоса.

Это была его стихия. Холод, снег и лёд. Он понимал этот язык. И сейчас он переводил его для меня.

— Красиво, — прошептала я. — И страшно.

— Нестрашно, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая несуществующую снежинку. — Пока ты знаешь правила, лёд тебя не тронет. Он честный, в отличие от людей.

В этот момент я поняла про него всё. Почему он сбежал сюда и прячется в своей котельной. Он искал место, где всё просто. Где нет двойного дна, нет интриг и подлости. Лёд либо держит тебя, либо ломается. Всё честно.

И сейчас в этот его честный, чистый мир вторглась грязь. В лице Лены, в лице Клюева, в лице всей этой московской суеты, от которой он так старательно отгораживался.

— Миша, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я не дам ей это сломать. Слышишь? Ни ей, ни кому-либо другому. Это твой мир. И теперь немножко мой. А я своё не отдаю.

Миша смотрел на меня долго и серьёзно. Потом наклонился и коснулся своим лбом моего лба.

— Знаю, Марин. Ты же у меня атомный ледокол «Ленин». Тебе льды нипочём.

Мы стояли так ещё минуту, впитывая этот странный, гулкий звук поющего озера и тепло друг друга.

— Поехали, — наконец сказал он, отстраняясь. — А то Волков там уже, небось, третий раз чайник ставит. И тебя заморожу. Нос уже красный.

— Это от волнения, — соврала я, поспешно залезая обратно в тёплое нутро «Ласточки».

Обратную дорогу мы ехали веселее. Миша включил радио, какую-то станцию, где крутили старые добрые песни нашей молодости. Мы даже пытались подпевать под «Queen», хотя оба безбожно фальшивили, особенно на высоких нотах Фредди.

Напряжение отступило. Я чувствовала себя как в юности, когда сбегаешь с уроков с самым красивым мальчиком в классе. Впереди была ночь, друзья, баня и ощущение, что мы всё сможем.

— Почти приехали, — сказал Миша, сворачивая с трассы на узкую лесную грунтовку. — Вон, видишь огни? Вот и берлога Сани. Там забор трёхметровый, как на зоне, но внутри уютно.

— Может логового? — хихикнула я. — Берлога-то у тебя. Он же Волков.

— Так и я не Медведев, — заворчал Михаил. — А вы все дразнитесь!

Машина прыгала по ухабам, фары выхватывали из темноты стволы сосен. Мы подъехали к повороту, за которым должны были быть ворота.

Миша вдруг резко ударил по тормозам. Внедорожник пошёл юзом, но остановился.

— Какого чёрта… — прошипел он.

Я посмотрела вперёд. Массивные железные ворота дачи Волкова были распахнуты настежь. Одна створка криво висела на петле, словно её таранили.

Но не это было самым страшным.

На девственно чистом снегу, прямо перед въездом, виднелись следы. Глубокие, свежие колеи от широких шин. И это были не следы загородного уазика Волкова.

— Миша, что это? — спросила я, чувствуя, как липкий холод возвращается, ползёт по спине.

Миша не ответил. Его лицо мгновенно изменилось. Исчез тот расслабленный парень, который только что фальшивил под «Bohemian Rhapsody» и вернулся опасный «Медведь».

Он медленно, не делая резких движений, наклонился и пошарил рукой под своим сиденьем.Раздался металлический лязг.

На свет появилась монтировка. Тяжёлая, ржавая, внушающая уважение.

— Саня никогда не оставляет ворота открытыми, — тихо, очень спокойно сказал Миша. — Даже когда мусор выносит.

Он отстегнул ремень и холодно посмотрел на меня.

— Сиди здесь. Двери заблокируй. И что бы ты ни услышала — не высовывайся.

— Миша, нет! — я схватила его за рукав. — Давай вызовем полицию!

— Я здесь полиция, — отрезал он. — И скорая помощь, и пожарная охрана. Жди.

Он открыл дверь и шагнул в темноту, сжимая монтировку в руке так, что она казалась продолжением его руки. Дверь захлопнулась, и я услышала щелчок центрального замка.

Я осталась одна в машине, глядя, как мой мужчина уходит в распахнутую чёрную пасть ворот, навстречу неизвестности. А на снегу перед бампером алел отсвет задних габаритов, похожий на пролитую кровь.

Я сидела в машине, вцепившись в ручку двери так, что пальцы онемели. Секунды тянулись, как резина. Вокруг была тишина, ни каких признаков жизни. Только треск остывающего мотора и шум ветра в соснах. Из темноты двора раздался дикий женский визг:

— Волков, твою дивизию! Ты опять калитку не смазал⁈ Она замёрзла, и я ногти сломала, паразит ты редкостный!

Я моргнула. Голос был не испуганный, а скорее командный. Такой голос вырабатывается годами тренировок на плацу или управлением многодетной семьёй.

Миша, который уже крался вдоль забора в боевой стойке спецназовца, замер. Монтировка в его руке медленно опустилась.

— И где хлеб⁈ — продолжал орать голос, обладательница которого явно имела легкие оперной певицы и темперамент базарной торговки. — Я тебе писала: «Купи бородинский»! А это что? Батон? Ты издеваешься? Я борщ с батоном должна есть?

Миша обернулся к машине. Даже в темноте я увидела, как его лицо, только что выражавшее готовность убивать, вытянулось. Он сделал мне знак рукой, мол, отбой, вылезай.

Я на ватных ногах выбралась из машины.

— Бандиты? — шёпотом спросила я, подходя к нему.

— Хуже, — мрачно ответил Миша, пряча монтировку за спину, как нашкодивший школьник прячет рогатку. — Это Таня. Жена Волкова. Саня её боится больше, чем внутренней проверки из Москвы.

Мы вошли во двор. Картина маслом! Посреди заснеженной дорожки стоял огромный чёрный внедорожник, а рядом с ним миниатюрная женщина в пуховике, которая отчитывала двухметровую фигуру, появившуюся на крыльце дома.

— Танюша, радость моя, — оправдывался «страшный майор ФСБ» Волков, прижимая руки к груди. — Ну забыл. Ну замотался. У меня тут… гости. Оперативная обстановка.

— Гости у него! — бушевала Таня, размахивая пакетом из супермаркета как булавой. — А у меня пустой холодильник! О, Миша!

Она заметила нас. Гнев на её лице мгновенно сменился радушием, достойным встречи дорогих родственников из провинции.

— Лебедев! А ты чего с железякой? Дрова колоть собрался на ночь глядя?

Миша кашлянул и незаметно сунул монтировку в сугроб.

— Привет, Тань. Да так…фитнес. А это Марина. Моя… — он запнулся на долю секунды, — … коллега.

Таня смерила меня цепким взглядом. Её карие, живые глаза с хитринкой просканировали меня от макушки до пят быстрее, чем рентген в аэропорту.

— Коллега, значит, — хмыкнула она. — Ну-ну. Лебедев, кого ты хочешь надурить? У твоей коллеги глаза горят, как у декабристки, готовой за любимым в Сибирь. Заходи, Марина. Сейчас мы этих оболтусов в баню отправим, а сами нормальной едой займёмся. А то Волков опять пельмени магазинные варить собрался.

Через полчаса мужская половина нашего отряда, прихватив веники дезертировала в баню, стоявшую в глубине участка. А мы с Таней остались на кухне.

Дом у Волкова был добротный, под стать хозяину. Деревянный, без лишних понтов, но с огромным камином и такой же огромной кухней. Правда, содержимое холодильника вызывало слёзы. Половина луковицы, банка шпрот, три яйца и тот самый несчастный батон.

— Ну и что мне с этим делать? — вздохнула Таня, уперев руки в бока. — Хоть бы предупредил, ирод. Я бы утку привезла.

— Не переживайте, Таня, — я закатала рукава. — У вас мука есть? И консервированный горошек? И, кажется, я видела в морозилке куриные крылья?

— Найдем, — кивнула хозяйка. — А ты что, умеешь? Мишка говорил, ты повар, но я думала, так, столовая.

— Умею, — улыбнулась я. — Я шеф-повар. Для меня пустой холодильник — это вызов.

Работа закипела. Мы двигались по кухне слаженно, как будто готовили вместе годами. Я колдовала над соусом из шпрот и жареного лука, звучит дико, но вкус просто бомба, Таня месила тесто для лепешек.

— Знаешь, — вдруг сказала она, яростно раскатывая тесто скалкой. — Я ведь за Мишку молилась. Не в церкви, по-своему. Когда Лена его бросила… это было страшно.

Я замерла с венчиком в руке.

— Он приходил к нам, — продолжала Таня, не глядя на меня. — Сидел вот на этом самом стуле. Часами. Молчал. Смотрел в одну точку. Сашка пытался его растормошить, на охоту звал, водку наливал. А он как зомби, честное слово. Тело здесь, а душа где-то там, во льдах своих заморожена. Глаза пустые, мёртвые. Я думала всё, конец мужику. Сопьётся или руки на себя наложит.

— Он так её любил? — зачем я это спросила? Прошлое прошлым, но положительный ответ меня всё равно не устраивает.

— Сложно сказать. — продолжала Таня, не отвлекаясь от теста. — Они толком не жили. Она в Москве, он по экспедициям. Там всё до кучи свалилось, наверное… Мы думали она подождёт, когда его из больницы выпишут и тогда вещи соберёт, а она в тот же день к другому укатила.

Я стояла молча, не зная, что сказать. Мне не очень хотелось собирать сплетни. Михаила я узнала уже другим. Я искреннее надеялась, что вся его «бурная деятельность», после реализационных центров и «сборов» себя по кускам, всего лишь следствие острого желания жить, а не кому-то и что-то доказывать.

Таня шмыгнула носом и посыпала лепешку мукой.

— А сегодня смотрю, приехал! Небритый, в этой своей дурацкой куртке, с монтировкой наперевес. Но живой! Злой, дерганый, но живой. Глаза горят. И на тебя смотрит так, будто ты его персональное солнце, которое наконец-то полярную ночь разогнало.

Таня отложила скалку и посмотрела на меня серьёзно.

— Спасибо тебе, Марина. Я уж думала, найдётся ккакая-нибудь очередная фифа, с мечтами герцогини, добьёт его окончательно. А ты, видать, нормальная баба. Хоть и в кашемире.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к плите, делая вид, что проверяю соус.

— Он сам себя спас, Таня. Я просто рядом стояла. И кормила вовремя.

— Ага, рассказывай, — хмыкнула она. — Мужика, чтобы он из комы вышел, мало кормить. Его любить надо. И верить в него, когда он сам в себя не верит. Ладно, давай сюда крылья, сейчас мы их запечём так, что Волков тарелку оближет.

Мужики вернулись из бани через час, перемотанные простынями, как римские сенаторы. Красные и распаренные, выглядели они довольными, но в глазах Миши я заметила новую, холодную сосредоточенность.

Мы накрыли на стол прямо на веранде. Мороз, звёзды, горячие лепешки, куриные крылья под «шпротным» соусом и ледяная водка. Романтика русской глубинки.

Саша Волков, огромный, лысый, похожий на доброго огра, разлил по стопкам.

— Ну, за знакомство! — пробасил он. — Марина, ты волшебница. Из ничего такой пир закатить — это талант. Не то что моя…

— Волков! — грозно рыкнула Таня. — Сейчас лепешкой подавишься.

Все рассмеялись. Но смех быстро стих. Миша не притронулся к еде. Он крутил в руках стопку, глядя на тёмный лес.

— Саня, расскажи Марине то, что мне в парилке сказал, — глухо попросил он. — У нас секретов нет. Она в доле.

Волков стал серьёзным. Он отставил рюмку, вытер губы салфеткой и посмотрел на меня.

— В общем так, Марина Владимировна. Раскопал я по своим каналам кое-что про вашу «Бизнесменшу». Лена эта — пустышка, не более.

— То есть? — не поняла я.

— Денег у неё своих кот наплакал, — пояснил майор. — Она исполнитель. За ней стоят серьёзные дяди из Москвы. Очень серьёзные. И деньги там… скажем так, серьезные. Но, боссы эти любят тишину. Им нужно отмыть большой капитал через стройку элитного клуба. Быстро, тихо и без пыли.

Волков наклонился вперёд, понизив голос:

— Лену сюда прислали как цепную овчарку. Её задача зачистить территорию, вышвырнуть всех, кто мешает, и подготовить площадку. Но она, дура, решила поиграть в личную вендетту. Эмоции включила. А инвесторы эмоций не любят. Если поднимется шум и начнутся скандалы, суды, проверки, то они свернут лавочку и Лену вашу закопают где-нибудь под фундаментом.

— И что это нам даёт? — спросила я, чувствуя, как внутри зарождается надежда.

— Рычаг, — ответил Миша вместо друга. — Она уязвима и боится своих хозяев больше, чем мы её.

— Именно, — кивнул Волков. — Но есть нюанс. Миша, я тебе уже говорил там, в бане. Ты сейчас выглядишь как… ну блин, как завхоз. Прости, брат, но это правда. Ты для них грязь под ногтями. Лена не понимает язык силы, она привыкла, что силу можно купить. Она понимает только язык статуса.

Саша посмотрел на Мишу в упор.

— Если хочешь выиграть эту войну, тебе придётся снять этот свитер с оленями и надеть костюм. Дорогой. И вести себя не как обиженный бывший муж, а как акула, которая приплыла сожрать другую акулу… ну, ты понял.

Миша скривился, как от зубной боли.

— Ненавижу костюмы. В них дышать нечем. Я лучше медведем останусь.

— Медведя застрелят и шкуру на пол кинут, — жестко отрезал Волков. — А с партнером будут договариваться. Решай, Миша. Либо ты играешь по их правилам и выигрываешь, либо гордо подыхаешь в своей берлоге.

Повисла тяжёлая пауза. Я положила руку на плечо Миши. Он был напряжён как струна.

В этот момент на поясе у Волкова что-то пискнуло. Не телефон. Пейджер. Старый, служебный пейджер, который ловил даже в бункере.

Саша снял его, посмотрел на экранчик, и лицо его стало серым.

— Твою мать, — выдохнул он.

— Что там? — вскинулся Миша.

— Сообщение от моего человека в банке. Кредиторы. Те самые, чьи долги Лена якобы выкупила. Они собираются инициировать процедуру банкротства санатория. Завтра утром приедут описывать имущество. Оценка активов, все дела.

— Завтра⁈ — ахнула я.

— Это формальность, — быстро заговорил Волков. — Но после оценки у них будет законное основание выставить всё на торги. Сделка по продаже контрольного пакета намечена через семь, максимум десять дней. Лена хочет купить всё за копейки через подставную фирму.

Саша поднял глаза на Мишу.

— Счёт пошёл на дни, Мишаня. Если ты ничего не сделаешь, через неделю здесь будет бульдозер. И мой тебе совет, дружеский, но очень настойчивый.

Он налил себе водки и выпил залпом, не закусывая.

— Выкупи ты уже долю этого Пал Палыча. У него 25 процентов. У тебя 30. Вместе 55. Контрольный пакет. Стань хозяином официально и вычисти эту «шушару» отсюда. Чтобы к тебе ни одна собака, ни одна Лена на пушечный выстрел не подошла. Ты же сам об этом думал, я знаю.

Миша молчал.

— Думал, — тихо сказал он. — Но раньше мне было всё равно. Санаторий работал, люди были сыты, и ладно. Я не хотел власти. Я хотел просто покоя.

— Покой нам только снится, — я сжала его плечо сильнее. — Миша, Пал Палыч продаст. Он трус, он мечтает сбежать на пенсию. Ему эти акции жгут карман.

Миша поднял голову. В его глазах что-то изменилось. Исчезла тоска, на смену ей появился холодный, расчётливый блеск.

— Волшебный пинок, да? — усмехнулся он, глядя на меня. — Сначала ты появилась, перевернула мою кухню вверх дном. Теперь вот Волков с пейджером. Не дадите вы мне помереть спокойно.

Он вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки с куриными крыльями.

— Ладно. Семь дней, говоришь? Значит, у нас есть неделя, чтобы найти деньги, уломать Пал Палыча, купить костюм и научиться завязывать галстук.

Он налил себе полную стопку, поднял её и посмотрел на нас с Сашей бешеным, весёлым взглядом.

— Ну что, господа заговорщики, придётся выбираться из берлоги раньше оттепели.