Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Глава 9

Пятно от паштета на груди жгло сильнее, чем ожог от раскалённого масла. Я смотрела на дверь, за которой скрылся Владимир, и в моей голове, обычно занятой калькуляцией продуктов и температурными режимами, крутилась только одна мысль. Уголовная.

Я медленно потянулась рукой к тяжёлой сковороде, висящей на рейлинге. Один удар и проблема с инвестором была бы решена. Кардинально.

— Даже не думай, — тёплая, шершавая ладонь перехватила моё запястье.

Миша стоял рядом. Он не улыбался, но в его глазах плясали те самые бесенята, которые обычно появлялись перед тем, как он творил какую-нибудь дичь.

— Я не думаю, Лебедев. Я планирую, — прошипела я, не сводя глаз с выхода. — Это была самооборона. Он трогал меня и осквернил мой китель. Это как плюнуть в душу, только хуже. Китель стоит триста евро, а душа мне досталась бесплатно.

— Пойдём, — он мягко, но настойчиво потянул меня к чёрному ходу. — Тебе нужно остыть. Иначе ты сейчас приготовишь из Владимира отбивную, а у нас в меню на ужин, напоминаю, голубцы.

— Я не хочу остывать! Я хочу справедливости! Я сбежала от этого всего! — упиралась я, пока он буквально волок меня по коридору. — Почему мне, как честному человеку приходится всё это терпеть? И вообще, куда ты меня тащишь? У меня там соус стынет!

— К чёрту соус. К чёрту Владимира. Надо просто подышать, выйди.

Мы вывалились на улицу через заднюю дверь котельной. Морозный воздух ударил в лицо, мгновенно высушивая злые слёзы, которые всё-таки начали наворачиваться на глаза. После душной, пропахшей едой и напряжением кухни.

— Куртка, — скомандовал Миша, накидывая мне на плечи свой огромный пуховик, который он сорвал с вешалки у выхода. — Застегнись.

Сам он остался в свитере. Ему, кажется, вообще было плевать на минус двадцать. Медведь, он и есть медведь.

— Мы идём в лес — объявил он, указывая на узкую, едва заметную просеку, уходящую в чащу. — Там красиво. И там нет ни одного идиота в белом халате.

— Миша, ты в своём уме? — я посмотрела на свои ноги. На мне были дорогие итальянские ботинки на рифлёной, но всё же городской подошве. — Я там утону.

— Не утонешь. Я тебя понесу, если что. Как трофей.

И он взял меня за руку. Мы шагнули в лес.

Снег скрипел под ногами так громко, словно мы шли по битому стеклу. Тишина вокруг стояла звенящая. Ни гула машин, ни криков Пал Палыча, ни мерзкого голоса Владимира. Только ветер, гуляющий в верхушках елей, и наше дыхание.

Мы нашли тропинку, которую вытоптали до нас, и я скомандовала, что пойду сама. Михаил бережно опустил меня на снег. Сначала я шла, насупившись и глядя под ноги, чтобы не переломать их. Злость всё ещё бурлила внутри. Но с каждым шагом, с каждым вдохом ледяного воздуха, этот кипяток внутри остывал.

— Смотри, — Миша остановился у огромной поваленной сосны, корни которой торчали вверх, как щупальца кракена. — Это моё секретное место. Отсюда вид потрясающий вид на озеро.

Я подняла голову. И правда. Лес расступался, открывая вид на замёрзшее лесное озеро, укрытое ровным белым одеялом. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в розовый и золотой. Это было так красиво, что щемило сердце.

Я сделала шаг вперёд, чтобы рассмотреть получше, и тут же пожалела об этом.

Моя нога провалилась в пустоту. Наст, который казался твёрдым, предательски хрустнул, и я ухнула в снег по самое бедро.

— Чёрт! — взвизгнула я, пытаясь выдернуть ногу. — Лебедев! Это ловушка!

— Это карельское гостеприимство, — хохотнул он, протягивая мне руку. — Держись.

Я ухватилась за него, дёрнулась… и поскользнулась второй ногой. Инерция — штука бессердечная. Я полетела назад, увлекая за собой Мишу.

Мы рухнули в сугроб с грацией двух подбитых дирижаблей. Снег забился за шиворот, в рукава, в рот.

Миша лежал рядом, раскинув руки, и громко смеялся. Я отплевалась от снега, хотела возмутиться, но посмотрела на его счастливое лицо, на снежинки, запутавшиеся в на щетине, и тоже рассмеялась.

Мы лежали в сугробе, как дети, забыв про всё.

Вдруг на ветку прямо над нами прыгнуло что-то рыжее и пушистое. Оно замерло, дёрнуло хвостом и уставилось на меня чёрными глазками.

— А-а-а! — заорала я, пытаясь отползти, но только глубже закапываясь в снег. — Крыса! Миша, крыса! Она лезет на меня!

— Тихо, тихо! — Миша перехватил меня, прижимая к себе, чтобы я не убежала в панике в глубь леса. — Марина, стоп! Какая крыса? Это белка!

— Белка? — я замерла, тяжело дыша. — Ты уверен? У неё лицо хитрое и злое.

Миша снова расхохотался, стряхивая снег с моего капюшона.

Я посмотрела на белку. Белка посмотрела на меня, презрительно цокнула и скрылась в ветвях.

— Ну вот, — выдохнула я, обессиленно откидываясь на спину. Снег под головой был мягким, как пуховая перина. — Даже белки меня презирают.

Смех утих так же внезапно, как и начался. Наступила тишина. Я смотрела в небо, которое стремительно темнело, наливаясь фиолетовым, и чувствовала, как к горлу подкатывает новый ком. Только теперь это была не злость, бесконечная, а усталость.

— Я не хочу туда возвращаться, Миш, — тихо сказала я. Голос дрожал. — Я не могу. Там этот придурок в халате. Там Лена со своим ядом. Там всё… чужое. Грязное.

Миша повернулся ко мне. Он подгрёб под себя снег, устраиваясь поудобнее, и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его свитер.

— Давай останемся здесь? — прошептала я, закрывая глаза. — Построим шалаш. Будем есть кору. Я придумаю, как её вкусно приготовить. Карпаччо из бересты. Эспума из мха.

— Кору я тебе не обещаю, Вишенка, — его голос вибрировал у меня в ухе, успокаивая. — У меня от неё изжога. Но шашлык из лосятины я тебе организую. И шалаш построю. С подогревом полов.

— Ты смеёшься, — всхлипнула я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — А я серьёзно. Я боюсь, Миш. Не за себя. За нас. Он ведь не отстанет. Он сожрёт нас и не подавится.

— Не сожрёт, — твёрдо сказал он. — Зубы обломает. Ты забыла? Я медведь. А медведей не едят. Их боятся.

Он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу.

— Мы не вернёмся «туда», Марин. В том смысле, что мы не будем играть по его правилам. Мы вернёмся, чтобы забрать вещи и документы. И уедем. На пару дней. Я найду юристов. Волков поможет.

— Ты обещаешь? — я подняла на него глаза.

— Обещаю. Я тебя никому не отдам. А Владимир Борисович, пока что, просто вредный гость, по документам он там никто. Не обращай внимание на его истерики.

Мы лежали так ещё минут десять. Просто дышали одним воздухом. Я чувствовала, как его спокойствие передаётся мне, заполняя пустоты, выжженные страхом.

— Пора, — наконец сказал он, поднимаясь и отряхиваясь, как огромный пёс. — Солнце село. Сейчас начнёт холодать по-настоящему.

Он помог мне встать. Ноги гудели, джинсы промокли, но мне было удивительно легко.

Обратный путь мы проделали молча. Лес в сумерках изменился. Дружелюбные ели превратились в чёрные силуэты, похожие на стражников. Тени стали длинными и хищными.

Когда мы вышли на опушку, санаторий предстал перед нами во всей своей сомнительной красе. Окна горели жёлтым светом, но теперь это не казалось уютным. Здание выглядело как замок злого колдуна, захваченный врагами. Чёрные внедорожники на лужайке только усиливали это впечатление. Они стояли тёмной громадиной, похожий на спящего дракона.

Мы подошли к парковке. Мишина «Ласточка» стояла в дальнем углу, припорошенная снегом. Рядом с ней крутился какой-то тип в чёрной куртке. Охранник Владимира.

Увидев нас, он дёрнулся, словно его ударили током, и быстро отошёл в сторону, делая вид, что просто курит и любуется пейзажем.

— Что он там делал? — напряглась я, инстинктивно сжимая руку Миши.

— Сейчас проверим, — голос Лебедева снова стал жёстким. Медведь вернулся с прогулки и был готов нападать.

Мы подошли к машине. Миша обошёл её кругом, пнул колёса. Вроде всё цело. Шины не спущены, стёкла на месте.

— Вроде чисто, — выдохнул он. — Наверное, просто любопытствовал, я надеюсь на это.

Он потянулся к водительской двери, чтобы открыть её, и вдруг замер.

Его взгляд упал на лобовое стекло. Там, под дворником, белел сложенный вдвое листок бумаги. Обычный тетрадный листок в клеточку, трепещущий на ветру.

Миша выхватил его быстрее, чем я успела спросить, что это. Развернул.

Я увидела, как его лицо окаменело. Челюсти сжались так, что заходили желваки.

— Что там? — я потянулась к записке. — Миш? Это от Владимира? Угрозы?

Он мгновенно скомкал листок и сунул его в карман, перехватывая мою руку.

— Реклама, — коротко бросил он. Голос звучал ровно, но в глазах плескалась тьма, похлеще той, что сгущалась в лесу. — Пиццу предлагают. С ананасами.

— Ты врёшь, — тихо сказала я. — У тебя глаз дёргается, когда ты врёшь.

— Марин, садись в машину. Холодно.

Он открыл мне дверь, буквально впихивая меня внутрь, в промёрзший салон.

Но я успела заметить. Пока он комкал бумажку, на секунду, всего на долю секунды, свет фонаря упал на размашистые буквы, выведенные красным маркером.

Там было написано: «Маршрут перестроен. Конечная остановка — кладбище».

Миша захлопнул дверь, отрезая меня от внешнего мира. Он обошёл машину, и пока шёл к водительскому месту, я видела, как он достал телефон и быстро, не глядя на экран, набрал чей-то номер.

Дверь номера «Люкс» захлопнулась за нами, отсекая коридорные сквозняки, но не чувство тревоги. Записка с угрозой жгла карман Мишиных джинсов, а фантомное пятно от паштета на моём кителе напоминало мишень.

Я металась по комнате, как тигрица в клетке, пока Лебедев методично проверял окна и зашторивал их плотнее.

— Мне нужно позвонить, — я схватила телефон дрожащими пальцами. — Элина. Элина Каменева. У неё лучшие юристы в Москве по ресторанному бизнесу, и она моя подруга. Её муж съест Владимира на завтрак и даже косточки не выплюнет.

Миша молча кивнул, присев на край кровати. Он выглядел спокойным, как скала, но я видела, как напряжена его спина. Он просчитывал варианты. Гляциолог, привыкший рассчитывать движение ледников, теперь рассчитывал траекторию нашего выживания.

Гудки шли бесконечно долго. Я уже готова была швырнуть телефон в стену, когда на том конце наконец ответили.

— Мариша! — голос Элины звучал так, словно она говорила из бочки. Или из рая. — Привет, дорогая! Ты не поверишь, какой тут закат!

На заднем фоне шумел океан.

— Элина, у нас проблемы, — выпалила я, пропуская светскую болтовню. — Серьёзные. Рейдерский захват, угрозы жизни, поддельные документы. Мне нужна твоя помощь. Срочно. Чем быстрей, тем лучше.

— Оу… — радость в её голосе сменилась деловой озабоченностью, но шум волн никуда не делся. — Марин, я на Мальдивах. Мы с Яриком улетели на годовщину. Я буду в Москве только через пять дней.

Меня словно ледяной водой окатили. Пять дней. С Владимиром, у которого свои календари, мы не продержимся и пяти часов.

— Дистанционно? — с надеждой спросила я. — Может, ты позвонишь кому-то? Пришлёшь своих церберов?

— Не получится, — вздохнула она. — Доверенности нет, доступа к реестрам отсюда тоже нет, интернет ловит через раз, пока я на пальму не залезу. Марин, тебе нужно продержаться до моего прилёта. Как только я сяду в Шереметьево, мы разнесём их в пух и прах. Но мне нужны оригиналы документов и твое личное присутствие.

Я отключилась и медленно опустила руку с телефоном.

— Ну? — тихо спросил Миша.

— Мальдивы, — выдохнула я, садясь рядом с ним на ковёр. Сил лезть на кровать не было. — Она будет через пять дней. Нам нужно продержаться пять дней, Миш. И добраться до Москвы с оригиналами документов.

Лебедев потёр подбородок, заросший жёсткой щетиной.

— Пять дней, — повторил он. — В санатории оставаться нельзя. Владимир натравит на нас всех, от СЭС до пожарных, а если не сработает, то перейдёт к методам девяностых. Он уже начал.

— Поезд? — предложила я. — «Карелия» уходит в ночь. Утром будем в Москве.

— Исключено, — отрезал Миша. — Билеты по паспортам. У Владимира связи везде. Нас снимут с поезда на первой же станции. Подкинут наркотики или обвинят в краже чего-нибудь.

— Самолёт тем более, — продолжила я его мысль. — Блаблакар?

— Ненадёжно. Сдадут за три копейки.

— И что остаётся? Пешком по шпалам? Или на лыжах? — нервно усмехнулась я.

Миша встал, подошёл к шкафу и достал свою спортивную сумку.

— Мы поедем на моей машине.

Я закатила глаза.

— Миша, она громоздкая и приметная. И жрёт бензин, как стадо голодных слонов. Её весь район знает. Нас засекут на выезде. Как мы поедем?

— Мы поедем так, как они не ждут. Россия большая, Вишенка. Затеряемся. Пять дней в дороге — это даже романтично.

— Романтично… — передразнила я, но уже поднималась с пола. — Ладно. Пять дней в железной коробке с твоими шуточками и храпом. Прям мечта всей жизни.

— Я не храплю, — возмутился он, кидая мне мою сумку. — Я охраняю периметр во сне. Собирайся. Только самое необходимое. Никаких вечерних платьев и фенов. Мы бежим, а не едем на неделю моды.

Сборы были хаотичными, но быстрыми. Адреналин отличный стимулятор. Я побросала в сумку тёплые вещи, которые Миша купил мне в магазине «Охота и рыбалка». Свитер грубой вязки, термобельё, шерстяные носки. Господи, если бы меня сейчас видели мои су-шефы из «Эфира», они бы умерли от смеха. Икона стиля Марина Вишневская пакует штаны с начёсом.

Затем я метнулась к своему профессиональному кейсу.

— Ножи беру, — твёрдо сказала я, укладывая скрутку с японскими клинками. — Это продолжение моих рук. Без них я не человек.

— Бери, — согласился Миша, запихивая в свою сумку жёсткий диск с компроматом на Лену и какие-то папки. — Пригодятся колбасу резать. Или отбиваться.

— Колбасу? Ну ты варвар!

Я оглядела номер. Взгляд упал на подоконник. Там, в большой стеклянной банке, накрытой марлей, пузырилась жизнь. Моя фирменная закваска для хлеба. Я выводила её три недели, кормила лучшей ржаной мукой, разговаривала с ней. Это была идеальная дикая культура.

Я схватила банку и прижала её к груди.

— Я готова.

Миша, который в этот момент проверял фонарик, замер. Он медленно перевёл взгляд с моего лица на банку с мутной жижей.

— Марин, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Мы бежим от киллеров, от рейдеров, от коррумпированных чиновников. У нас каждый сантиметр в багажнике на счету. А ты берёшь… тесто?

— Это не тесто! — возмутилась я, укутывая банку в кашемировый шарф. — Это закваска! Это живой организм! Её зовут Тамара!

Миша смотрел на меня секунд пять.

— Тамара… — покачал он головой. — Тамару к тёте Вале, без разговоров. Нам лишние пассажиры не нужны.

— Миша, я пошутила про Тамару. Конечно же я это никуда не повезу. Новую сделаю. Пошли уже, шутник, — я застегнула сумку.

Мы выходили не через парадный вход. Там наверняка дежурили «шестёрки» Владимира. Мы спустились по пожарной лестнице, прошли через тёмные коридоры подвала и вынырнули в кухне.

Кухня спала. Плиты остыли, столы блестели чистотой, спасибо Люсе, которая всё отмыла. Было странно видеть это место пустым. Обычно здесь кипела жизнь, звенели кастрюли, пахло едой. Сейчас здесь пахло одиночеством.

Я провела рукой по холодной стали раздаточного стола.

— Мы вернёмся, — тихо сказал Миша за моей спиной. — Я обещаю. Мы вышвырнем их отсюда и устроим такой банкет.

— Я приготовлю им на прощание крысиный яд под соусом бешамель, — мрачно пообещала я.

Мы выскользнули через служебный вход во двор. Ночь была безлунной, хоть глаз выколи. Мороз тут же забрался под куртку.

Парковка для персонала находилась в отдалении, за хозяйственными постройками. Миша шёл быстро, бесшумно, как настоящий хищник, а я семенила следом, пытая поспевать за ним. Подойдя к машине, он распахнул пассажирское сидение.

— Садись, — скомандовал Миша, закидывая сумки назад.

Я с трудом забралась на высокое сидение, а Миша прыгнул за руль, вставил ключ в замок зажигания.

Двигатель натужно завыл, кашлянул, чихнул… и затих.

Я напряглась, вдруг вместе с запиской нам успели ещё и диверсию устроить.

— Миша… — мой голос предательски дрогнул. — Скажи мне, что это часть плана. Что она сейчас заведётся.

— Заведётся, — спокойно сказал он, хотя я видела, как напряглись его челюсти. — Она просто характер показывает. Как и ты.

Миша быстро метнулся к капоту, что-то проверил, посветив фонариком, вернулся за руль и снова повернул ключ.

Двигатель рявкнул, выплюнул облако сизого дыма и, наконец, заворчал ровным, низким басом. Вибрация пошла по всему кузову, отдаваясь в зубах.

— Живой! — Миша победно хлопнул по торпеде. — Держись, штурман. Сейчас будет трясти. Я знаю дорогу через старую просеку, на карты её не наносили лет тридцать.

— Я надеюсь, у тебя есть навигатор? — спросила я, пристёгиваясь.

— У меня есть карта в голове. Поехали.

Машина рванула с места, вырываясь с парковки в темноту ночи. Фары прорезали тьму, выхватывая заснеженные ели. Мы нырнули в лес, оставляя позади санаторий, свет в окнах и мою прошлую жизнь.

На крыльце санатория, кутаясь в меховое пальто, стоял Владимир Борисович. Он наблюдал, как вдалеке, за стеной деревьев, мелькнули и исчезли красные габаритные огни.

Он неспешно достал из кармана портсигар, вытащил сигарету и чиркнул дорогой зажигалкой. Огонёк на секунду осветил его лицо — спокойное, равнодушное, с лёгкой брезгливой улыбкой.

Он затянулся, выпустил струйку дыма в морозный воздух и достал телефон. Нажал быстрый набор.

— Да, — ответил он кому-то невидимому. — Они выехали. Как я и думал, пошли лесом. Старый японский внедорожник.

Пауза. Владимир стряхнул пепел прямо на ступеньки.

— Нет, не останавливать. Пусть отъедут подальше. Километров на пятьдесят, где связь не ловит. Выпускайте «гончих». И сделайте так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Гололёд, лось на дороге, отказ тормозов… Мне плевать. Главное, чтобы документов не нашли. А девку… девку, если выживет, привезите мне. Она мне ещё должна.

Он отключил телефон, бросил окурок в сугроб и, насвистывая весёлый мотивчик, вернулся в тёплый холл санатория.