Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Глава 8

Я открыла глаза, когда за окном только начинало сереть. Зимнее карельское утро не торопилось радовать солнцем, да и шторы в номере «люкс» были задёрнуты плотно. Рядом сопел Миша. «Таёжный медведь» спал так, как и жил — основательно, занимая собой большую часть пространства. Одеяло сползло, открывая плечо и часть спины со старыми шрамами.

Сон не шёл. Я лежала, глядя в потолок с лепниной и в голове крутилась одна и та же мысль, как мы вообще здесь оказались?

Нет, хронологию я помнила отлично. Скандал с Леной, ужин… Но эмоционально? Почему всё закрутилось с такой скоростью, что меня буквально вжало в кресло от перегрузок?

Я повернула голову, разглядывая профиль Лебедева. Небритый, хмурый даже во сне. Неужели я понравилась ему с первого дня? Может, этот хитрый завхоз всё так и планировал? Вцепился в меня, как клещ, таскал по лесам, спасал от чиновников, кормил своими пирожками. А я?

А я, «железная леди» с мишленовскими амбициями, просто взяла и доверилась ему. Почему?

Этот вопрос зудел, как комариный укус. Почему я не сбежала при первой возможности? Почему сейчас, вместо того чтобы планировать меню для своего будущего ресторана в Москве, я лежу в обнимку с человеком, которого едва знаю?

Я осторожно высвободила руку из-под его тяжёлой ладони и меня осенило.

Впервые в жизни я отпустила ситуацию, перестала контролировать каждый грамм и каждую секунду. И, чёрт возьми, мне нравилось, как всё идёт.

Может, хватит изводить себя? Зачем этот самоанализ? Мне нравится, как Михаил решал проблемы. Пока я истерила из-за отсутствия пакоджета, он молча делал так, чтобы этот пакоджет появился. Или заменял его чем-то, что работало не хуже. Ни разу он не дал повод усомниться в себе.

Да, у нас с ним разные задачи. Я — это кухня, вкус, эстетика. Он — это стены, тепло и безопасность. Он как санитар тайги, вычищает всю гниль на своей территории, пока я пытаюсь создать на этой территории что-то прекрасное. Каждый был занят своим делом. Но я уже не представляю, как начать утро без его ироничных шуточек и этого взгляда, от которого внутри всё плавится быстрее, чем сливочное масло на раскалённой сковороде.

Мысли мыслями, а дела сами себя не сделают. Желудок предательски заурчал, напоминая, что вчерашний ужин с Владимиром Борисовичем был скорее нервным, чем сытным.

Я тихонько сползла с кровати. Натянула джинсы, накинула объёмный кардиган и, прихватив телефон, на цыпочках вышла из номера.

В коридоре было тихо и гулко. Санаторий спал. Только половицы скрипели под ногами, как старые кости. Я спустилась на кухню, предвкушая чашку крепкого кофе и тишину.

Но кухня была занята.

Ещё с порога мне в нос ударил резкий запах. Смесь дорогого табака, тяжёлых духов и перегара. Такой коктейль ни с чем не спутаешь.

На широком подоконнике, распахнув форточку в морозное утро, сидела Елена Викторовна. В одной руке у неё дымилась тонкая сигарета, в другой она держала бокал с чем-то янтарным. Видимо, коньяк из запасов Пал Палыча.

Она сидела в том же брючном костюме, что и вчера, только пиджак был помят, а идеальная укладка растрепалась.

Лена даже не повернула голову, когда я вошла. Она смотрела на заснеженные ели, выпуская дым в форточку.

— Пришла позлорадствовать? — её голос был хриплым, без вчерашних стальных ноток.

Я прошла к кофемашине, стараясь не делать резких движений.

— Вообще-то, это моё рабочее место, —спокойно ответила я, нажимая кнопку. Машина зажужжала, размалывая зёрна. — И здесь, между прочим, нельзя курить. — я сделал ей замечание, а потом продолжила. — Зачем мне злорадствовать? Ты сама себя наказала.

Лена хмыкнула, сделала глоток из бокала и наконец соизволила посмотреть на меня. Глаза у неё были красные, макияж поплыл.

— Святая простота, — ядовито процедила она. — Думаешь, победила? Чем больше хитришь, Вишневская, тем глубже тебя затягивает это болото.

— Я не хитрила. Мы просто защищали своё.

— Своё… — она протянула это слово, пробуя на вкус. — Что вы вообще затеяли? Я ведь всё равно всё узнаю. Думаешь, Владимир Борисович вас отпустил? Да он просто играет. А я вас разнесу. Не в открытую, конечно. Владимир будет недоволен шумом. Но исподтишка я работаю лучше всех.

Я взяла чашку с кофе и прислонилась бедром к столу, глядя на неё.

— Тебе не надоело? — спросила я. — Столько энергии тратишь на яд. Могла бы уже свою империю построить, а не бегать шестёркой у богатых мужиков.

Лена рассмеялась. Смех был неприятный, лающий.

— Не надо на меня так смотреть, Мариночка. Не я такая, жизнь заставила. С мужиками по-хорошему нельзя. Дашь слабину и тебя загонят под плинтус. Разотрут и не заметят. Поверь, я знаю, о чём говорю.

— Миша тоже тебя загонял? — вырвалось у меня.

Лена замерла. Сигарета в её пальцах дрогнула, пепел упал на подоконник.

— Миша… — она криво улыбнулась. — Миша вообще был самым лучшим мужем. Как потом оказалось.

Она сделала большой глоток, поморщилась и продолжила, словно её прорвало:

— После него я ушла к его научному руководителю. Думала статус, академия, приёмы… Ага. Старый козёл оказался редкостным бабником. Я из гинекологии не вылезала, этот чёртов «флорист» мне бесконечно какую-то заразу носил. То одно, то другое. А я терпела, дура. Думала, это плата за успех.

Я молчала. Мне стало даже как-то не по себе.

— Потом был третий, — Лена смотрела сквозь меня. — Московский бизнесмен. Уважаемый человек, на благотворительных вечерах выступал. А дома — садист, какого ещё поискать. Как напьётся, ставил меня к стенке и метал ножи. Охотничьи. И ржал. Говорил: «Радуйся, Ленка, что промазал, значит, любишь меня».

Меня передёрнуло. Я представила эту холёную женщину, вжавшуюся в стену, пока мимо её лица летят лезвия.

— А четвёртого я уже целенаправленно искала, — жёстко закончила она, туша сигарету о подоконник. — Такого, чтобы без эмоций. Чтобы лоббировал только мои интересы. Я сама стала хищником, чтобы меня больше не жрали. Так что, Мариночка, цени что есть. Но не расслабляйся.

— Мне одного раза хватило, чтобы усвоить уроки жизни, — тихо сказала я. — Мой бывший муж был тряпкой, а его мамаша тираном. Я сделала всё, чтобы ни от кого не зависеть.

— А Михаил? — Лена прищурилась. — Ты же с ним недавно. А он ведёт себя так, как будто вы вместе всю жизнь. «Защитник», блин.

Я задумалась. А ведь и правда. У меня было стойкое чувство, что я знаю Мишу лет сто. Знаю, как он хмурится, когда думает. Знаю, как он смотрит на меня, когда что-то затеял. Только признаться себе в этом было страшно.

Но Лене я сказала другое, натянув привычную маску иронии:

— Ой, да брось. С Мишей у нас по началу война была, не на жизнь, а на смерть. Я же его кухню заняла. Святое место осквернила пинцетами. Я тут «летала», он не давал мне расслабиться ни на секунду. То дрова сырые подсунет, то рыбу живую в раковину кинет. А когда появился Клюев… тут уж, знаешь, враг моего врага.

— И что? — Лена скептически выгнула бровь.

— Ну, малолетний дебил в нём ушёл в сторонку, а проснулся мужик. Нормальный такой, с инстинктами, — я улыбнулась, вспоминая, как он вытаскивал меня из всех передряг. — Сначала он меня бесил до трясучки. Хотелось стукнуть его сковородкой. А потом… потом оказалось, что за этой спиной надёжнее, чем в моём стерильном ресторане.

Лена хмыкнула, наливая себе ещё коньяка.

— Романтика… Посмотрим, надолго ли вас хватит, когда Владимир начнёт гайки закручивать.

Мы помолчали. Она курила уже вторую, я грела руки о чашку. Странное это было утро. Похмелье чужих грехов.

Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял Миша.

Он окинул кухню тяжёлым взглядом. Увидел Лену с бокалом, поморщился, как от зубной боли.

— Так, — рявкнул он, шагая внутрь. — Посторонние на выход. Развели тут, понимаешь, клуб анонимных алкоголиков и антисанитарию. Лена, курить на улицу.

Он подошёл к окну и демонстративно распахнул его шире, выветривая табачный дым.

— Брысь отсюда! — скомандовал он, указывая Лене на дверь.

Лена медленно сползла с подоконника. Поправила пиджак, допила коньяк залпом.

— Командир… — фыркнула она. — Смотри, Мишаня, не перегни. А то твоя принцесса сбежит, как и я когда-то.

Она прошла мимо него, цокая каблуками, но у двери остановилась и обернулась.

— Вы сейчас выиграли. Но это только сейчас. Наслаждайтесь, пока можете. Владимир не любит проигрывать. А я тем более.

С этими словами она вышла, с силой хлопнув дверью.

Миша постоял секунду, глядя на закрытую дверь, потом выдохнул и повернулся ко мне. Вид у него был виноватый и сонный одновременно.

— Ты чего сбежала? — он подошёл, обнял меня за плечи, притягивая к себе. От него ещё веяло теплом. — Просыпаюсь, а у меня бок холодный. Думал, инопланетяне украли или уже что-то случилось.

— Инопланетяне побоялись бы, — я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая родной запах. — Я просто… проверяла периметр.

— Проверила? — он усмехнулся, поглаживая меня по спине. — Мин нет?

— Пока нет. Но Лена умеет их расставлять.

— Лену я беру на себя, — серьёзно сказал он. — А ты…

— А я беру кофе, — перебила я, поднимая руки в примиряющем жесте. — И не спорь. Без дозы кофеина мой мозг отказывается строить планы спасения мира. Или хотя бы этого забытого богом санатория, что сейчас по сложности примерно одно и то же.

Миша хмыкнул, но напряжение в его плечах не исчезло. Он подошёл к окну, вглядываясь в серую пелену карельского утра, словно ожидал увидеть там танковую дивизию.

— У нас мало времени, Марин. Реально мало. Владимир начнёт процедуру выкупа долгов через неделю. Максимум — дней десять, пока банкиры будут перекладывать бумажки. Нам нужно чудо, деньги или очень зубастый юрист. А лучше всё сразу и вчера.

— Нам нужно просто выдохнуть, — я подошла сзади и уткнулась лбом ему в спину, вдыхая запах хвои и стирального порошка. — Хотя бы сутки, Миш. Просто один день без войны. Приведём мысли в порядок, отмоем кухню… Ты видел, что там творится после банкета? Там такой хаос, что даже местные тараканы собрали чемоданы и ушли в лес, не выдержав антисанитарии.

Миша обернулся, и в его глазах мелькнули смешинки. Его тёплая улыбка почти растопила ледяной ком тревоги у меня в душе.

— Тараканов жалко, — согласился он, накрывая мою ладонь своей. — Ладно. Один день. Объявляем «день тишины» и генеральной уборки.

Мой стресс требовал выхода. У нормальных женщин это истерика или шопинг, у меня же заготовка еды в промышленных масштабах. Мы с Мишей забаррикадировались в «горячем цеху», решив не высовываться до тех пор, пока не придумаем план эвакуации в Москву. Но бросить санаторий голодным я не могла. Это было бы непрофессионально. Да и Люся с Пал Палычем не виноваты, что их захватили рейдеры.

— Ты рубишь этот лук так, будто он тебе денег должен, — заметила я, наблюдая, как Миша расправляется с овощами.

Его огромный тесак, похожий на оружие орков из фэнтези, взлетал и опускался в пугающем ритме. Доска жалобно стонала.

— Я привык рубить просеки в тайге, а не делать оригами из овощей, — буркнул он, не сбавляя темпа. — И вообще, он первый начал. Видишь, брызгается?

Я хмыкнула, процеживая брусничное пюре через сито. У нас намечался странный гастрономический союз. Паштет из лосятины под деликатным брусничным желе. А на горячее — ленивые голубцы. Потому что крутить классические времени не было, а кормить отдыхающих чем-то надо. Но соус будет бешамель, и никаких возражений.

— Миш, нам нужно уезжать, — тихо сказала я, глядя, как рубиновый сок стекает в сотейник. — Здесь мы в ловушке. Владимир нас просто задушит юристами, проверками или… чем похуже.

Лебедев остановил нож. Смахнул тыльной стороной ладони пот со лба, оставляя на виске мучной след, он только что обваливал капусту.

— Знаю, — его голос стал глухим, как удары сердца. — Мне нужно пару дней. Собрать документы, найти старые контакты. Волков обещал помочь с безопасным выездом. Но сейчас… сейчас я просто хочу убедиться, что ты в порядке.

Он отложил тесак и подошёл ко мне. Я стояла, уперевшись поясницей в столешницу, вся в муке и ягодных брызгах, в своём любимом, но уже не идеально белом кителе. Миша возвышался надо мной, как скала.

— Марина, — он взял моё лицо в свои ладони. — Послушай меня. Я не знаю, что там в голове у этого московского упыря, но я тебя ему не отдам. Ты поняла?

В его глазах не было ни капли той иронии, которой он обычно прикрывался.

— Это звучит как угроза, Лебедев, — попыталась отшутиться я, но голос предательски дрогнул. — Я тебе не мешок картошки, чтобы меня отдавать или забирать.

— Ты моя крепость, — серьёзно отрезал он, глядя мне прямо в душу. — А я свою крепость не сдаю. Ни рейдерам, ни бывшим, ни чёрту лысому. Я люблю тебя, Вишневская. И если для этого придётся спалить этот санаторий или построить новый, то я, не задумываясь это сделаю.

Я застыла на месте, забыв, как дышать. Он впервые сказал это вот так. Просто. Без пафоса, стоя посреди кухни с грязными руками.

Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце.

— Я никуда не денусь, Миш, — выдохнула я, глядя на его губы. — Я остаюсь. В Карелии, в этом дурдоме, с тобой. Я свой выбор сделала ещё тогда, когда отказалась от «Москва-Сити». Мне не нужны рестораны, если там не будет тебя.

Миша начал наклоняться для поцелуя, его глаза потеплели.

— Но учти, — добавила я шёпотом, останавливая его в сантиметре от своих губ. — Если ты снова начнёшь мотать мне нервы, как в первую неделю нашей совместной работы или вытирать руки о скатерть… я передумаю. И уйду к первому встречному леснику.

Михаил рассмеялся.

— Лесника я тоже возьму на себя, — прошептал он и наконец поцеловал меня.

В этот момент не существовало ни Владимира, ни долгов, ни Лены, с его кознями. Были только мы, шкварчащее масло на сковороде и запах запекающегося паштета.

Идиллию разрушил скрип двери.

— О, какая живопись! — раздался громкий, самоуверенный голос. — Прямо картина «Рабочий и колхозница», холст, масло, майонез.

Мы с Мишей отпрянули друг от друга.

На пороге кухни стоял Владимир Борисович.

Он выглядел так, словно только что вышел из спа-салона, а не приехал в глушь. Белоснежный махровый халат, явно привезённый с собой, в руке чашка с кофе, на ногах дорогие кожаные тапочки.

Он прошёл внутрь, брезгливо оглядывая старые плиты и закопчённые котлы.

— Кофе у вас, конечно, помои, — сообщил он, делая глоток и кривясь. — Пришлось свой доставать. Мариночка, душа моя, ты почему не встречаешь гостя? Я, между прочим, ради тебя такой путь проделал. А ты тут… с персоналом зажимаешься.

Миша напрягся. Я быстро накрыла его руку своей, призывая к спокойствию. Драка сейчас была бы худшим решением.

— Здравствуй, Володя, — холодно ответила я, возвращаясь к соусу бешамель. — Это не персонал. Это Михаил Александрович, совладелец санатория. И мой избранник, если вам нужны подробности.

Владимир расхохотался. Он поставил чашку на рабочий стол, прямо рядом с нарезанным луком.

— Совладелец? — он смерил Мишу взглядом, полным презрения. — Ах да, Леночка что-то говорила. Завхоз, который возомнил себя бизнесменом. Милейший, а чего вы не в котельной? Трубы горят, крыша течёт. Или вы теперь сторожевой пёс при моей звезде? Охраняете периметр?

Миша медленно выдохнул через нос. Он шагнул вперёд, заслоняя меня плечом.

— Я дегустатор, — произнёс он спокойно, но в голосе звенела сталь. — Проверяю каждое блюдо. Чтобы в еду Марины Владимировны всякое дерьмо не попало. А то ходят тут всякие… без санитарных книжек.

Улыбка сползла с лица Владимира. Глаза сузились.

— Дерзишь, завхоз? — тихо спросил он. — Зря. Ты ведь понимаешь, что твои тридцать процентов акций — это пыль? Я их размою, перекуплю и уничтожу. У тебя ничего нет, кроме гонора. А у Марины есть талант. И место этому таланту в Москве, в моём «Эфире», а не в этой богадельне с запахом хлорки.

Он перевёл взгляд на меня, снова нацепив маску благодетеля.

— Марин, ну серьёзно. Поиграли в дауншифтинг и хватит. Я всё прощаю. Возвращайся. Сделаем новое меню. Можешь делать что хочешь. Ну, почти. Майонез всё-таки оставим, народ его любит. А этот… — он небрежно махнул рукой в сторону Миши. — Он же тебя на дно утянет. Как только у него кончатся деньги, а они кончатся завтра, — вся эта романтика разобьётся о быт. Ты готова стирать его носки в проруби?

— Я готова, Володя, послать тебя к чёрту, — я выключила плиту и повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Убирайся с моей кухни. Здесь зона стерильности, а ты трясешь руками, вот уже волосы какие-то полетели.

Владимир покачал головой, словно разочарованный родитель.

— Грубо, Мариночка. Очень грубо. Я ведь по-хорошему пришёл.

Он подошёл к столу, где остывал свежеприготовленный паштет из лосятины. Он выглядел идеально. Розовая текстура мяса, сверху — глянцевый слой брусничного желе, украшенный веточкой розмарина. Шедевр, рождённый в любви и спорах.

Владимир протянул руку.

— Это что? Лосятина? — он ткнул указательным пальцем прямо в середину формы, ломая идеальную гладь желе, протыкая паштет. — Выглядит как собачий корм.

Я задохнулась от возмущения. Это было святотатство. Тыкать пальцем в еду шеф-повара!

Он поднёс палец ко рту, облизал его, чмокнул губами, оценивая вкус.

— М-да… Суховато. Соли мало. И текстура зернистая. В общем, как и вся твоя жизнь сейчас, Мариночка. Вроде и старалась, а на выходе дешёвка.

Он скривился, а затем сделал то, от чего у меня потемнело в глазах.

Владимир шагнул ко мне и, глядя мне прямо в глаза, вытер жирный, испачканный в паштете палец о мой китель. Прямо в районе сердца.

Оставил уродливое, красно-коричневое пятно.

— Ой, испачкал, — с притворным сожалением сказал он. — Ну ничего. Всё равно тебе эту форму скоро снимать. У вас двадцать девять дней, чтобы освободить мой люкс. И санаторий. Время пошло, голубки.

Он развернулся и, шлёпая тапочками, вышел из кухни, оставив нас в звенящей тишине. Я смотрела на пятно на груди и понимала, это уже была чёрная метка.