Слишком хорошая жена (СИ)

Глава 14

Мирон

Я стою у окна родильного отделения и смотрю, как темнеет небо.

Город внизу живет чужой жизнью, ведь свою я поломал собственными руками.

За стеной осталась Ева.

И наша дочь.

Маленькая, крохотная…

На меня похожая. Да, сильно похожая…

Я провожу ладонью по лицу и впервые за долгое время позволяю себе не держать все под контролем. Не быть собранным. Не быть директором, переговорщиком, человеком, который всегда знает, что делать.

Потому что правда в том, что уже год я живу в режиме отсроченного взрыва.

И началось все не сегодня. И даже не год назад.

Началось все тогда, когда я решил не быть «удобным» для очень опасных людей…

Год назад

Наша компания — инвестиционно-строительный холдинг. Мы заходили в проекты, которые поднимали районы с нуля: земля, коммуникации, жилье, коммерция. Деньги — большие. Влияние — тоже.

И вместе с этим в этом бизнесе много грязи.

Она всегда рядом. Просто не все хотят ее видеть.

В какой-то момент мне принесли документы по одному из участков. Формально — чисто. По факту — земля, отжатая у людей через подставные дела. Старые дома, пенсионеры, оставшиеся на улице без жилья, подделанные подписи.

Я мог закрыть глаза.

Мне это предлагали. Прямо. Без намеков.

— Мирон, ты умный мужик, — сказал тогда один из «партнеров». — Не лезь. Все так работают.

Но я полез.

Я заморозил проект. Поднял архивы. Передал информацию юристам. Начал внутреннюю проверку.

И этим подписал себе приговор.

Сначала были намеки.

Потом — звонки с прямыми угрозами и требованием «притормозить».

— Ты не туда лезешь, мужик. Тебе жить надоело?

— Ты не тех людей злишь, Мирон. Не переходи дорогу, на лапу дают и живи спокойно.

— У тебя жена красивая, кстати. Ты бы тормознул, вдруг с ней что случится? Ну, кирпич на голову упадет, например? Или собьют случайно?

Последнюю фразу я запомнил особенно хорошо.

В тот вечер я приехал домой раньше обычного и долго смотрел, как Ева спит, как ее волосы разметались по подушке и как она дышит — спокойно, доверчиво.

Она доверяет мне.

А я подставляю ее опасности.

Ведь если они добрались до моей жены— они пойдут дальше, и с этим нужно было что-то делать. Нужно было огородить Еву от этой грязи.

Потом начались «случайные» встречи.

Два человека внизу офиса ждали меня. На вид — вежливые и улыбчивые, но по факту с оскалами и угрозами.

— Мы просто хотим поговорить.

— О чем?

— Ты либо подписываешь бумаги и выходишь из игры, либо… — пауза. — Либо мы будем разговаривать иначе.

— Со мной — пожалуйста, — ответил я тогда. — Но к моей семье вы не полезете.

Ева забеременела как раз тогда, когда я собирался «огородить» ее с помощью развода. Именно тогда давление на меня и на мою семью стало системным, а полиция не особо торопилась разбираться.

Мне стали присылать ее фотографии. Любые. Например, как Ева выходила из магазина. С пакетом в руках, в своем пальто. Или из торгового центра. Или от родителей.

Подпись была короткой:

«Мы знаем, где она. Если не хочешь боли, притормози».

После этого выбора у меня не осталось.

Я встретился с человеком, который умел решать такие вопросы.

— Ты не сможешь защитить ее, пока она — твоя слабость.

— Она не слабость, — возражаю я.

— Для них — слабость. И рычаг управления. Для начала разведись с ней и создай иллюзию того, что она перестала быть тебе дорога.

И тогда я понял, что должен сделать самое мерзкое, самое больное, самое противоестественное в своей жизни.

Оттолкнуть Еву.

Так, чтобы она больше не хотела быть моей женой.

Так, чтобы никто не мог использовать ее через меня.

Так, чтобы она меня возненавидела — и была как можно дальше.

Домик за городом был не романтикой. Это была попытка подарить нам последние нормальные дни.

Я знал, что скоро все закончится.

Я смотрел, как она смеется, лепит снеговика, рассказывает какую-то ерунду — и внутри меня все рвалось. Буквально рвалось!

А потом я сделал то, что должен был.

Сказал, что люблю другую. Для вида я действительно потом появлялся на всех мероприятиях с другой — той, которую подставлял под удар вместо своей Евы.

Сказал, что не готов к детям.

Сказал, что никогда ее не любил.

Каждое слово было как нож — себе в горло.

Но я говорил их ровно, холодно и убедительно. Потому что долго тренировался. Потому что если бы она хоть на секунду усомнилась — все было бы зря.

В тот день, когда она сказала о ребенке, я должен был радоваться за ее беременность. И я радовался.

Но вместе с радостью пришел животный страх.

Потому что теперь под ударом был не только бизнес или я.

Теперь под ударом были они — Ева и наш ребенок.

Развод был быстрым. Намеренно.

Я подчистил хвосты. Убрал ее из всех документов. Переписал доли. Сделал так, чтобы она была защищена юридически и финансово — даже если со мной что-то случится.

Я следил за ней издалека через ее подружку Леру, с которой я поговорил заранее и которой все объяснил.

Приставил к ним своих людей — чтобы оберегать.

Когда они поехали на море (по моей просьбе Лере) — я усилил охрану. И даже однажды поехал к ней на море, чтобы просто посмотреть на нее хоть одним глазком.

Когда Ева позвонила мне тогда — у меня дрожали руки.

Но я не имел права дрогнуть голосом.

Я должен был быть холодным.

Безразличным.

Чужим.

— Тебе нужны деньги? — сказал я.

И сам себе хотел врезать за эти слова.

Когда она сказала, что у нас будет дочь, у меня потемнело в глазах, хотя я и так видел ту розовую коляску в магазине…

Но я снова сделал вид, что мне все равно.

Потому что если бы она поняла правду — она бы не уехала. Она бы осталась рядом.

А этого я не мог допустить.

И вот теперь я стою здесь.

За стеной — женщина, ради которой я стал монстром.

И ребенок, ради которого я готов умереть.

Я сделал все правильно.

И заплатил за это всем, что у меня было.

Вопрос только один:

Смогу ли я когда-нибудь сказать ей правду — или моя любовь так и останется самым большим преступлением в ее жизни?