Слишком хорошая жена (СИ)

Глава 18

Я просыпаюсь от того, что кто-то смотрит на меня.

Это чувство знакомое — я научился распознавать его за годы, когда каждая тень могла быть угрозой, но сейчас оно другое.

Я открываю глаза.

Ева стоит в дверях спальни, оперевшись плечом о косяк. На ней мой старый свитер — тот самый, который она когда-то носила в домике, и я с удивлением понимаю, что он сохранился. Она держит Алису на руках, и дочь, кажется, только что проснулась — сонная, взъерошенная, с кулачком во рту.

— Ты храпишь, — говорит Ева.

— Я не храплю.

— Храпишь, — повторяет она, но в голосе нет раздражения. Скорее, констатация факта. Или попытка сделать вид, что все как обычно.

Я сажусь на кровати, провожу рукой по лицу. Диван в гостиной удобный, но спать на нем каждую ночь — не значит высыпаться. Я не жалуюсь. Это не та привилегия, на которую я имею право.

— Сегодня Алисе два месяца, — говорит Ева, глядя на дочь, а не на меня.

— Я помню.

— Я испекла вчера вечером торт.

— Пахло очень вкусно. Я думал, мне показалось.

Она почти улыбается. Почти.

— Родители приедут к часу. Лера обещала быть.

— Я помогу накрыть.

Ева кивает и уходит в детскую — переодевать Алису, я слышу ее голос, тихий, ласковый, совсем не тот, которым она говорит со мной. С дочерью она другая. Мягкая. Свободная. Со мной — собранная, как перед боем. Я понимаю, я сам сделал ее такой.

Я встаю, иду в душ. Вода холодная — я специально не включаю горячую. Нужно проснуться, нужно собраться. Сегодня важный день.

Выйдя из душа, я слышу, как Алиса гулит в гостиной. Ева положила ее на коврик, и дочь, кажется, пытается дотянуться до погремушки, которая лежит в опасной близости от ее вытянутой руки. Я останавливаюсь в дверях, смотрю. Она сосредоточена, эта девочка. Вся в мать.

— Она тебя зовет, — говорит Ева.

— Она еще не умеет.

— А мне кажется, умеет.

Я не знаю, что она вкладывает в эти слова. Надежду? Провокацию? Просто наблюдение? С ней я перестал угадывать. Каждый шаг теперь — территория, на которую меня могут пустить, а могут и не пустить.

— Я займусь завтраком, — говорю я, уходя на кухню.

Когда Ева заходит на кухню, я уже нарезал яблоки, груши, банан и погрел кашу. Она смотрит на тарелку, потом на меня.

— Выглядит вкусно…

— Дай ее сюда, — говорю я, протягивая руки. — Я подержу, а ты завтракай.

Ева колеблется всего секунду. Потом отдает Алису, и я чувствую запах дочери — молоко, детский крем, что-то неуловимо родное. Она хватает меня за нос, и я терплю, даже не морщась.

— Ну и характер у тебя, Алиса, — говорю я тихо. — Весь в маму.

— Я не хватаю людей за нос, — замечает Ева, наливая себе чай.

— За нос — нет, — отвечаю я. — А вот за сердце…

Я не договариваю, потому что каждое слово, сказанное не вовремя, может разрушить то хрупкое равновесие, которое у нас есть.

Я укачиваю Алису, и она смотрит на меня своими серьезными глазами. В ней нет сомнений, нет обид, нет боли. Она просто принимает меня как факт — папа есть, папа рядом. Если бы я мог, я бы спросил у нее, как это — любить без оглядки, но она не ответит. Она еще не умеет говорить.

А если бы умела — что бы я услышал?

Я не знаю. И боюсь узнать.

Первыми приезжают родители Евы.

Тесть заходит в дом с пакетом подарков, кивает мне сухо — не враждебно, но без лишнего тепла. Я принимаю это, я вроде как заслужил.

Теща мягче. Она целует Еву, тискает Алису, а мне улыбается — осторожно, но искренне.

— Мирон, вы выглядите отдохнувшим.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя мы оба знаем, что я не спал нормально уже пару месяцев, как и Ева.

Я беру на себя кухню. Не потому, что меня просят — потому что это то, что я могу сделать. Накрыть стол, расставить тарелки, проследить, чтобы все было. Это не искупит прошлого, но это — единственный язык, который я сейчас имею право использовать.

Приезжает Лера.

Она единственная, кто знает все с самого начала. Она видела меня в самые темные месяцы, когда я отдавал распоряжения охране, когда платил людям, чтобы они следили за Евой, когда ложился спать и не знал, проснусь ли завтра.

— Привет, герой, — говорит она тихо, когда мы остаемся на кухне вдвоем.

— Не называй меня так.

— А как назвать? Мужик, который прошел через ад, чтобы защитить своих девчонок?

— Мужик, который унизил свою жену, чтобы спасти, — поправляю я.

Лера смотрит на меня долго. Потом качает головой.

— Ты слишком суров к себе.

— Я слишком мягок к себе, — отвечаю я. — Если бы я был суров, я бы нашел другой способ.

— Ты нашел единственный, который работал, Мирон.

Я молчу. Она права. Но это не делает боль Евы меньше и не дает мне права требовать прощения.

За столом шумно. Тесть поднимает тост за Алису, Лера что-то фотографирует, теща умиляется каждому движению внучки.

После обеда — подарки. Я стою в стороне и наблюдаю. Тесть дарит серебряную ложечку. Теща — вязаный плед, который она связала сама, и я знаю, что она перевязывала его три раза, потому что «для внучки должно быть идеально». Лера — розового зайца, огромного, почти как сама Алиса.

Алиса тянется к зайцу, хватает его, издает радостный звук. Я смотрю на ее лицо — оно светится. И на лице Евы — тоже свет.

Я достаю коробку из кармана. Деревянную, с резьбой. Я заказал ее три месяца назад, и мастер переделывал ее дважды, потому что я хотел, чтобы было идеально.

Мы остаемся в гостиной втроем. Алиса уже уснула в кресле, прижимая к себе розового зайца.

— Что это? — спрашивает Ева.

— Открой.

Она открывает коробку. Смотрит на кулон — маленький домик с двумя камнями, прозрачным и розовым. Я видел этот кулон десятки раз, пока его делали, но сейчас, в ее руках, он выглядит иначе.

— Это не просто украшение, — говорю я. — Это… наш с тобой символ.

Я смотрю на нее, собирая слова.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: все, что я делаю, все, что я буду делать, — это для вас. Для Алисы. Для тебя.

Она поднимает глаза. В них — не слезы, нет. Ева вообще редко плачет при мне, но что-то есть. Что-то, что я не умею называть.

— Ты не должен был дарить мне подарок, — говорит она. — Сегодня день Алисы.

— А ты — ее мама, — отвечаю я. — Без тебя этого дня бы не было. Вообще ничего бы не было.

Она сжимает коробку в руках. Молчит долго, но я не тороплю.

— Помоги застегнуть, — наконец говорит она.

Я подхожу ближе. Она поворачивается спиной, поднимает волосы. Я вижу ее шею — тонкую, хрупкую. Пальцы чуть дрожат, когда я застегиваю замок.

Она поворачивается. Кулон лежит на ключице, поблескивает. Красиво. Но не это главное. Главное — что она его надела. Что не бросила в стол, не сказала «спасибо, но не надо».

— Спасибо, — говорит она.

Она смотрит на меня. В ее взгляде нет того льда, что был в первые недели, и это радует.

В гостиную врывается Лера с тортом, и момент рушится. Я делаю шаг назад, прячу руки в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.

Все расходятся к вечеру.

— Мирон, — слышу я голос.

Оборачиваюсь. Ева стоит в дверях, прислонившись к косяку. Светлые волосы растрепаны, под глазами — тени. Она устала, но смотрит на меня спокойно.

— Ты можешь остаться сегодня не на диване. Если хочешь.

Я смотрю на нее долго — проверяю, не ошибся ли. Не жест ли это вежливости, не попытка быть «хорошей», как она умеет, когда не хочет ранить.

— Хочу, — говорю я.

Она кивает. Я подхожу ближе, останавливаюсь в шаге. Не касаюсь. Жду. Если она передумает — я уйду. Без вопросов.

— Спасибо.

— Не за что благодарить, — отвечает она. — Это твой дом тоже. Спасибо тебе, что ты делаешь для нас все.

Я не знаю, правда ли она так считает, но я запоминаю эти слова.

Мы поднимаемся наверх. Я заглядываю в детскую — Алиса спит, раскинувшись звездочкой, розовый заяц прижат к груди. Ева стоит рядом, и я чувствую запах ее волос — ромашка и что-то еще, неуловимое.

— Она — лучшее, что у меня есть, — говорю я тихо.

— У нас, — поправляет она.

Я молчу секунду. Потом повторяю:

— У нас.

В спальне я ложусь на свою сторону кровати, на ту, что была пустой кучу времени. Между нами — расстояние, но я не пытаюсь его сократить. Не сегодня.

Ева выключает свет. В темноте я слышу ее дыхание, ровное и спокойное. Она не спит — я знаю этот ритм, когда она просто лежит с открытыми глазами.

— Мирон, — зовет она.

— Мм?

— Я рада, что ты здесь.

Я закрываю глаза. В груди — туго, как перед прыжком.

— Я всегда буду здесь, — говорю я. — Если ты позволишь.

Она не отвечает, но и не говорит «нет».

Утром я просыпаюсь от того, что кто-то смотрит на меня. Открываю глаза — Ева лежит на боку, смотрит. Ее лицо спокойное, расслабленное. Она не спала, наверное.

— Ты чего? — спрашиваю я.

— Смотрю, — отвечает она. — Соскучилась.

Я замираю. Это слово — «соскучилась» — она не говорила его никогда. Даже когда все было хорошо. Даже в домике.

Она протягивает руку, касается моего лица. Проводит пальцами по щеке, по щетине, по губам. Я не дышу.

— Ева…

— Тише, — говорит она.

Я закрываю глаза. Чувствую ее пальцы на своем лице. Чувствую тепло, чувствую, как напряжены мои плечи — я держу себя в руках, не позволяю себе лишнего. Если она отстранится сейчас, я не пойду за ней. Я научен.

Потом Ева отворачивается, встает и идет в детскую.

Я остаюсь один. Лежу, смотрю в потолок. Внутри — какая-то эйфория…

Это не победа. Это не конец пути. Это просто еще один день. Но сегодня — впервые за много месяцев — я просыпаюсь не с мыслью «что я могу сделать, чтобы заслужить», а с мыслью «что я могу сделать, чтобы остаться».

Я встаю, иду в детскую. Ева уже переодевает Алису, и дочь, увидев меня, тянет руки.

Я беру ее на руки. Она хватает меня за волосы, тянет, улыбается беззубым ртом.

Она смотрит на меня серьезно, потом издает радостный звук. И в этом звуке — все, что мне нужно.

Я не знаю, сколько еще потребуется времени. Не знаю, простит ли Ева когда-нибудь. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь спать в этой кровати не как гость, которому разрешили остаться на ночь, а как мужчина, который имеет право быть здесь.

Но сегодня — сегодня я здесь. Я держу дочь на руках. Женщина, которую я люблю, стоит рядом. И это — больше, чем я смел надеяться два месяца назад.