Спрятанный подарок: История происхождения Отца Рождество (ЛП)

Глава 5

Я снова думала о глазах Николая.

А ещё о его губах, что было глупо, ведь мне совершенно не следовало думать о губах управляющего поместьем, но они были прекрасны. Полные, манящие. И мысль о них служила хорошим отвлечением, пока я работала всю следующую неделю, особенно сегодня вечером, пока выполняла свои обязанности по второму кругу. Точнее, обязанности Мары. Она снова заболела, а потому, помимо других комнат, мне досталась ещё и уборка кабинета Николая.

Находиться в его кабинете и при этом не думать о нём, было ну просто невозможно. Мы сталкивались несколько раз с тех пор, как разговаривали на веранде, и каждый раз, если поблизости не было посторонних, он уделял мне несколько минут. Я ценила это. Девушки, которых замечали за флиртом с другими слугами, тут же получали дурную славу, что было несправедливо и ужасно, но именно так всё и было.

Он продолжал удивлять меня, не только добротой, но и остроумием. Казалось, он считал личным вызовом рассмешить меня при каждой встрече, и постоянно втягивал в глупые, нелепые разговоры, после которых я уходила с легким сердцем и робкой надеждой где-то внутри.

Жаль только, что его не было сегодня вечером. Было бы приятно перекинуться с ним парой острот, пока я работаю. Время бы явно прошло быстрее.

Я устала. И Мара, и миссис Торнтон спрашивали, точно ли я не против дополнительной работы, и я заверяла их, что только за. Впрочем, я и правда была не против. Мне было жаль видеть Мару, тревожащуюся за свою должность, пока та лежала в постели с температурой, так что я искренне хотела помочь. Но это не значило, что мне было легко. Я мечтала лишь о том, чтобы поскорее добраться до своей кровати и рухнуть в неё, но последние несколько дней я откладывала уборку пыли, и теперь откладывать было уже некуда. Поэтому я подтащила табурет к полкам с бухгалтерскими книгами, папками, украшениями, графинами и бокалами.

Эффективность, вот что мне было нужно. Уборка не обязана быть идеальной, лишь своевременно выполненной. Я начала с верхних полок и постепенно спускалась вниз, а движения при этом были почти завораживающими. Тряпка кружилась вокруг книг, бюстов и переплётов.

Я двигалась слишком быстро, так быстро, что, протирая графины, опрокинула один из них. Он был большой, красивый, с остатками вина на дне, и, когда он начал падать на пол, я бросилась вслед за ним.

Вместо того чтобы поймать, я лишь рухнула со своего насеста на табурете. Графин разбился о каменный пол с оглушительным треском, перешедшим в звон стеклянных осколков. Я вскрикнула от неожиданности, падая прямо на осколки, и рефлекторно подставила локоть, пытаясь смягчить падение.

Острая боль пронзила руку.

Я осторожно села, стараясь не давить на осколки ладонями. Потом взглянула на кусок стекла, торчащий из моей руки, и на алую кровь, пропитывающую кремовую ткань рукава. Я в панике выдернула осколок, и кровь хлынула сильнее, моё дыхание участилось. Закатав рукав, я смотрела на рану, на стекло в окровавленных пальцах и не могла понять, что делать дальше.

— Что случилось? — раздался требовательный голос.

Я обернулась. В дверном проёме стоял Николай, его лицо было искажено ужасом. Я разбила его графин. Без сомнения, весьма дорогой графин.

— Простите, — забормотала я, пытаясь сквозь боль сосредоточиться. — Это была случайность.

— Я не виню вас, — сказал он, быстро приближаясь, отодвигая опрокинутый табурет и осторожно обходя осколки. — Вы упали?

— Я была недостаточно осторожна, — призналась я. Это было глупо. Так глупо. Обычно я была аккуратной и собранной, но сейчас я была сильно измотана.

Он присел, взял мою руку в свои ладони, одной большой рукой прикрыл порез, а другой начал снимать свой шейный платок.

— Что вы здесь делаете? Это ведь не ваша обязанность.

— Мара снова заболела, — объяснила я, при этом мой голос дрожал.

— Тогда оставьте работу незавершённой, — сказал он, словно это было очевидно.

Возможно, из-за боли, смысл его слов так не достиг меня.

— Её же тогда уволят.

Он фыркнул и наконец-то развязал платок. Затем сложил один конец и убрал ладонь с раны, чтобы промокнуть кровь. Я резко втянула воздух сквозь зубы.

— Я разбила ваш графин.

— Это не важно, — сказал он и положил платок на рану, прижав его одной рукой, другой же обхватил меня за талию и поднял.

— Но я не могу себе позволить его заменить. — Разве он не понимает? Он может себе позволить беззаботно разбивать графины, а я — нет. У меня нет таких денег.

Где-то в глубине сознания я понимала, что мои панические мысли не совсем рациональны, но боль, иногда, именно так действует на человека, лишая того здравомыслия.

— Мне не нужна замена, — мягко сказал он. — Присаживайтесь. — Он направил меня к одному из больших кресел по другую сторону стола. Сам сел в другое, придвинул его ближе, пока наши колени не соприкоснулись. — Сидите спокойно.

Он изучал мою руку, а я — макушку его головы. У него были прекрасные кудри. Тёплые, каштановые, непослушные. Потом мой взгляд скользнул к его лицу. Брови были нахмурены от беспокойства, пока он рассматривал порез длиной с указательный палец, всё ещё кровоточащий. На колене его брюк появилось пятно от моей крови.

— Простите, Николай.

— Перестаньте извиняться, — резко сказал он, и мне стало обидно.

— Я не хочу быть обузой.

Он поднял на меня растерянный взгляд.

— Вы не обуза. Просто мне кажется, что не стоит извиняться за то, в чём вы не виноваты. — Он снова склонил голову и продолжил обработку.

Я поморщилась. Рана начала пульсировать, и я дёрнула коленом, пытаясь сдержать боль.

— Нужно промыть рану бренди. — Он потянулся и взял бутылку с угла стола. — Это поможет заживлению, но будет жечь. — Он сложил другой, чистый конец платка и налил на него спиртное. Потом посмотрел мне прямо в глаза. — Готовы? — Он задержал ткань над порезом, не прикасаясь, явно ожидая разрешения.

— Не знаю, — сказала я. Мне не хотелось давать разрешение. Он сказал, что будет больно, а и так уже было слишком больно. Резко качнула головой. — Отвлеките меня, — потребовала я.

— Как?

— Не знаю! — Почему он заставляет меня думать? — Скажите что-нибудь шокирующее. Поцелуйте меня. Что угодно.

Его глаза округлились.

— Поцеловать вас?

Я уставилась на него, ошеломлённая.

— Что? Это я сказала? — Я не должна была это говорить. Не вслух.

— Да, сказала.

— Ох. — Святые угодники, как унизительно. Я вдруг ощутила, как близко он сидит, как соприкасаются наши колени, какие ярко-синие его глаза, и как неправильно было просить управляющего поцеловать меня.

— Я… — Пребывая в панике, я сделала единственное, что пришло в голову. Схватила его руку с пропитанной спиртным тканью и прижала её к ране.

Боль была острой и мгновенной. Я зажмурилась и плотно сжала губы, чтобы не закричать.

Николай пошевелился, но я не обратила внимания, пока его губы вдруг не коснулись моих. Глаза распахнулись, и я простонала сквозь поцелуй, когда жгучая боль и сладкое отвлечение столкнулись во мне.

Он попытался отстраниться, но я бросилась за ним, прижавшись губами крепче. Боль ощущалась, но этот чудесно сбивающий с толку поцелуй — мой первый — был не тем, что я хотела заканчивать. Он понял мою немую просьбу и позволил поцелую длиться ещё несколько мгновений, пока я пыталась отогнать боль.

Потом он вдруг отстранился, убрал ткань с раны и наклонил голову, чтобы подуть на порез. Облегчение от того, что спиртное убрали, и от прохладного воздуха, коснувшегося кожи, пришло мгновенно. Жжение утихало с каждым его выдохом.

Я снова смотрела на макушку его головы. На лоб, на изгиб носа. На моём лбу выступили капли пота, то ли от боли, то ли от участившегося сердцебиения или же от странной смеси того и другого.

Николай поцеловал меня. Я опозорилась, потребовав этого, но он всё же поцеловал меня. Я понимала, что, наверное, настоящий поцелуй не должен быть таким. Он не был приятным, не совсем. Но для меня он значил кое-что. А для него?

Когда боль стихла настолько, что я могла говорить без дрожи в голосе, я сказала:

— Николай?

Голос был более тихим и хрупким, чем обычного, но я хотела, чтобы он посмотрел на меня.

Он поднял взгляд, и, встретившись со мной взглядом, на мгновение опустил его на мои губы. Я сглотнула, и его взор вернулся ко мне.

— Зови меня Нико, — сказал он.

Край моих губ чуть дрогнул в улыбке, удовольствие от того, что он попросил называть его по сокращенному варианту, позволило мне на мгновение прорваться сквозь боль.

— Нико, — сказала я, пробуя это имя на вкус.

Он сглотнул, потом нашёл на платке сухой участок — эти штуки были безумно длинными — и снова прижал ткань к моей руке. Но он не сказал ни слова в ответ, и мягкость в его глазах побудила меня к честности.

— Я никогда не целовалась прежде, — прошептала я.

Он снова поднял на меня глаза:

— Я боялся, что так оно и есть.

Я склонила голову набок:

— По-вашему, я должна была уже целоваться с мальчишками?

— Конечно, нет, — ответил он, и лицо его вспыхнуло. — Это… не моё дело. Но первый поцелуй… — Он с грустью покачал головой. — Он не должен быть таким.

Меня охватила безумная мысль: я хотела, чтобы он показал, каким он должен быть. Хотела придвинуться к нему и дать ему эту возможность. Но вместо того чтобы выпалить это вслух, я спросила:

— А каким он должен быть?

Он смотрел на меня несколько мгновений, и я могла слышать его дыхание. Его губы приоткрылись, но на лице читалась мучительная нерешительность, и, в конце концов, он отвел взгляд:

— Спросите меня в другой раз и я покажу.

Сердце взмыло так высоко, что едва не покинуло тело. Я непременно заставлю его сдержать слово, так что надеюсь, он не шутил.

Он отстранился, увеличив расстояние между нами:

— А сейчас нам нужно отвести вас к тому, кто сможет как следует перевязать рану.

Я кивнула, признавая, что сейчас он, скорее всего, соображает лучше, чем я:

— Кэтрин, она заведует кладовой для лекарственных трав.

— Пойдёмте. — Он обхватил меня рукой и без труда поставил на ноги, но в тот момент, когда он отступил, голова моя стала невыносимо тяжёлой, а пол под ногами заколыхался. Я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть.

Он обнял меня второй рукой и поддержал, пока я пыталась прогнать мутную пелену перед глазами:

— Вам нужно присесть?

— Дайте мне минуту. — Я осторожно вдыхала и выдыхала, пока на каминной полке тикали часы, а в печи потрескивал огонь. Наконец, я смогла ослабить хватку.

— Вы точно не хотите присесть? — спросил он. Его забота и терпение заставили моё сердце забиться ещё сильнее.

Я покачала головой:

— Чем скорее я попаду к Кэтрин, тем скорее она поможет унять эту пульсирующую боль.

Он наклонился, поднял ткань, которая упала с моей руки, когда я вставала, и снова прикрыл мою рану. Придерживая меня за талию, он повёл меня на кухню.

Кэтрин найти было легко. Увидев меня, она тут же принялась действовать, отгоняя Нико прочь. Мне не хотелось, чтобы он уходил, но возражать Кэтрин не было смысла, и он ушёл. А я сразу соскучилась по нему.