Срочно замуж! или Демон в шоке

ГЛАВА 14 Все изменилось навсегда

Гидеон молчал. Я молчала. В коридоре было холодно - старые стены тянули сквозняки из всех щелей, и по коже бежали мурашки. Где-то наверху хлопнула дверь - теперь точно отец. Тяжелый удар дуба о дуб, лязг медной ручки, эхо, заметавшееся по галерее.

- Прости, - сказал Гидеон тихо. Голос у него сел, стал хриплым, почти чужим. - Я не хотел на тебя давить. Просто… я волнуюсь.

- Знаю.

- Ты моя сестра. Я должен тебя защищать.

- Я не нуждаюсь в защите.

- Нуждаешься. - Он взял мою руку в свою. Ладонь у него была горячая, шершавая, с мозолями от меча и уздечки. - Ты просто слишком гордая, чтобы это признать.

Я хотела возразить. Сказать, что я взрослая женщина, что у меня есть голова на плечах, что я сама разберусь со своими проблемами. Слова уже сформировались в горле, защекотали язык - острые, колючие, готовые вылететь.

Но вместо этого я спросила:

- Что ты узнал? Про кулон.

Гидеон помрачнел. Тени легли под глазами, на лбу пролегла глубокая складка - та самая, отцовская, которой не было еще вчера.

- Не здесь, - сказал он, оглядываясь. - Пойдем к отцу.

Мы поднялись на второй этаж. Ступени скрипели под ногами, каждая на свой лад, кто басом, кто тонким фальцетом. Пахло старым деревом, воском для мебели и чуть-чуть плесенью из подвалов, которую никак не могли вывести. Миновали галерею с фамильными портретами. Предки смотрели на нас с холстов - чопорные дамы в кружевах, суровые мужчины в мундирах, дети с застывшими улыбками. Их глаза - масляные, темные, выцветшие - провожали нас, полные безмолвного укора.

Свернули в крыло, где располагался кабинет отца. Здесь ковры были толще, лампы ярче, а воздух пах иначе - табаком, кожей старых переплетов и горечью, которую не мог скрыть ни один аромат.

Гидеон постучал. Костяшки глухо ударили о дерево.

- Войдите, - раздалось изнутри.

Голос отца звучал так, будто он только что проснулся или не ложился вовсе. Хриплый, надтреснутый, с той особенной пустотой, какая бывает у людей, которые слишком долго смотрят в одну точку.

Мы вошли.

Отец сидел за столом. Огромное резное кресло, обитое темно-зеленым бархатом, казалось троном, на котором сидит разбитый король. Перед ним стояла початая бутылка - темное стекло, мутная жидкость на донышке - и пустой бокал. Бумаги громоздились стопками: долговые расписки, счета, письма с гербовыми печатями. Они лежали везде - на столе, на подоконнике, на полу у ножек кресла. Целое войско, выстроившееся перед битвой, которую отец уже проиграл.

Он поднял на нас глаза. И я увидела в них то, чего раньше не замечала, или не позволяла себе замечать.

Усталость. Глубокая, выгрызенная до кости, въевшаяся в каждую морщину. Безнадежность. Она плескалась на дне зрачков темной, застойной водой. И страх. Затравленный, животный страх загнанного зверя.

- Гидеон, - сказал он. - Вернулся.

- Вернулся, отец.

- Узнал что-нибудь?

- Узнал. - Брат шагнул вперед, заслоняя меня плечом. - И тебе это не понравится.

- Мне уже ничего не нравится, мальчик. Так что выкладывай.

Гидеон обернулся на меня. Взял за руку - пальцы сжались крепко, ободряюще, и подвел ближе.

- Кулон Вивьен, - сказал он. - Я нашел, чей это знак.

У меня внутри похолодело. Воздух в груди превратился в ледяной ком, острый, колючий, царапающий легкие изнутри.

- Чей? - спросила я шепотом. Голос не слушался, срывался на хрип.

Гидеон посмотрел на меня. В его глазах было что-то странное. Не страх. Не гнев. Благоговение.

- Хранительниц Равновесия, - сказал он. - Тайного ордена, который уничтожили сто лет назад.

Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Круги пошли по комнате, задевая стены, потолок, застывшие лица предков на портретах.

- И кто они такие? - спросил отец.

Голос у него был хриплый, но в нем прорезалось что-то новое. Живое. Испуганное до дрожи.

Гидеон помолчал. Сглотнул. Кадык дернулся под кожей.

- Не знаю, - признался нехотя. - Но знаю, кто была последней из них.

Он посмотрел на меня.

- Твоя мать, Вивьен.

Тишина упала в комнату. Тяжелая, как свинцовое одеяло. Густая, как смола. Она заполнила рот, уши, нос, легкие. Дышать стало нечем. Я слышала только стук собственного сердца - бух, бух, бух — и тонкий звон в висках.

Кулон на моей груди вспыхнул огнем. Обжег кожу сквозь ткань платья. Жар хлынул в грудь, растекся по ключицам, поднялся к горлу. Я схватилась за него пальцами - металл был горячим, почти нестерпимым, но я не могла разжать руку.

Мама.

***

Подслушивать нехорошо. Няня вдалбливала это мне с пеленок, подкрепляя нравоучения подзатыльниками и лишением сладкого. Ее ладонь была тяжелой, пахла мылом и тестом, и хлестала по затылку звонко. «Порядочная девушка, - говорила она, вытирая руки о фартук, - не сует нос в чужие разговоры. Порядочная девушка сидит прямо, улыбается прилично и ждет, пока ей сами все расскажут».

Няня замечательная женщина, спору нет. Я люблю ее до сих пор, несмотря на все подзатыльники. Но она никогда не оказывалась по ту сторону двери, за которой решалась ее судьба.

Отец выпроводил меня из кабинета, сказав, что мужчинам нужно поговорить о своем, о важном. «Ступай, Вивьен, - сказал он, и рука его дрожала, когда он касался моего плеча. - Мы потом все обсудим».

И что мне было делать? Вот именно.

Я подождала, пока закроется дверь. Прислушалась к шагам - отец вернулся к столу, Гидеон остался стоять у входа. И тогда я, стараясь не шуметь, подкралась к двери и прижалась ухом к прохладному дереву.

Дверь пахла старым лаком и чуть-чуть отцовским одеколоном, которым он брызгал на платок. Глубокий, терпкий запах, который помнила с детства. Сейчас он смешивался с горечью и страхом, я чувствовала это кожей.

Голоса доносились приглушенно - отец говорил тихо, устало, слова вязли в горле, как в патоке. А Гидеон отвечал тем особенным тоном, каким разговаривают с больными или очень старыми людьми — осторожно, мягко, боясь спугнуть.

- …все до одного, - донеслось до меня.

Я затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, мешая слушать.

- Кто-то скупает мои долги. Все до единого. - Отец говорил с паузами, будто каждое слово приходилось выковыривать из груди крючьями. - Я думал, это случайность, но нет. Кто-то методично, расписка за распиской, собирает их в один кулак.

Пауза. Тишина звенела в ушах.

- Кто? - спросил Гидеон. В его голосе - напряжение, готовое лопнуть.

- Не знаю. - Отец глухо, с хрипом выдохнул. - Но сумма уже такая, что нас могут пустить по миру. Не фигурально. Буквально. Завтра, через неделю, через месяц - не знаю, когда именно он решит предъявить счет.

Я зажмурилась. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

- А если продать землю? - предложил Гидеон.

Пожалуйста. Только не это. Я прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Теплый, солоноватый, чужой.

- Нельзя, - ответил отец. Голос его дрогнул. - На земле родовой артефакт. Без него Луувили потеряют магию. Окончательно. Бесповоротно. Мы станем обычными смертными без родовой силы, без защиты, без будущего.

Тишина повисла в кабинете тяжелая, как намокший бархат. Она давила на уши, на плечи, на грудь. Кулон на моей груди пульсировал - то ли в такт сердцу, то ли предупреждая об опасности. Я сжала его пальцами, ища опору.

- Есть еще вариант, - сказал Гидеон.

Я напряглась так, что свело мышцы шеи.

- Выдать Вивьен замуж за того, кто покроет долги.

Сердце пропустило удар. Один. Второй. Третий. А потом забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в силках.

- Нет. - Отец отрезал резко, почти зло. - Я не продаю дочь.

- Отец…

- Я СКАЗАЛ - НЕТ.

Я слышала, как он встал. Кресло жалобно скрипнуло, отодвигаясь. Шаги — тяжелые, неровные, с запинкой. Скрип половицы под ножкой стола. Звон стекла - налил что-то в бокал. Или уже не в первый раз. Бутылка стукнула о столешницу - глухо, обреченно.

- Отец, - голос Гидеона стал мягче, почти умоляющим. - Я не предлагаю продавать ее, как скот. Я предлагаю найти достойную партию. Кто-то из старых родов, с состоянием, с положением…

- И с правом требовать от жены все, что вздумается? - перебил отец. Голос его звенел, как натянутая струна. - Требовать тело, душу, покорность, детей? Нет. Моя девочка не будет игрушкой в руках какого-нибудь…

- Мы можем не выжить вообще, - тихо сказал Гидеон. - Без денег, без магии, без земли. Ты хочешь, чтобы Вивьен работала прислугой? Чтобы Тео пошел в солдаты? Чтобы я… - он не договорил.

Тишина. Густая, липкая, удушающая.

Отец молчал. Я слышала его дыхание - тяжелое, с хрипами. Представила, как он стоит посреди кабинета, сжимая в руке бокал, и смотрит в одну точку. Как дрожат его пальцы. Как осунулось лицо.

Прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Ладонь пахла железом и потом от напряжения. Кулон жег грудь так, что, казалось, на коже останется ожог.

- Не сегодня, - сказал отец наконец. Голос его звучал так, будто каждое слово отдирали от горла клещами. - Сегодня мы просто… переживем этот день. А завтра…

- Что завтра?

- Завтра будет завтра.

Шаги. Отец снова сел. Кресло жалобно скрипнуло - старые пружины, старые раны.

- Иди, Гидеон. Я устал.

- Отец…

- ИДИ.

Я отшатнулась от двери. Ноги подкосились, и я прижалась спиной к холодной стене коридора, пытаясь унять дрожь. Штукатурка была шершавой, холод пробирался сквозь ткань платья, щипал кожу. Я вжималась в стену, искала в ней опору, потому что внутри всё плыло и рушилось.

Замуж. Продать. Долги.

Слова кружились в голове, как осенние листья в водовороте, цеплялись друг за друга, складывались в страшные, невыносимые комбинации. Они были острыми, резали мысли, оставляли кровавые порезы.

Внутри было пусто. И холодно. Так холодно, как не бывало даже в самые лютые зимы.

- Мадемуазель? - раздалось рядом.

Я вздрогнула так сильно, что едва не вскрикнула. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле.

Поль смотрел на меня круглыми глазами, прижимая к груди стопку свежевыглаженного белья. От него пахло крахмалом, утюгом и чуть-чуть мылом. Обычный, человеческий запах, который показался сейчас невыносимо родным.

- Вам плохо? - спросил он, и голос его дрогнул. - Вы такая бледная… Позвать доктора?

- Нет, - выдавила я. Голос сел, пришлось откашляться. - Не надо. Просто… задумалась.

- Может, воды?

- Воды - да. Спасибо, Поль.

Он убежал, дробно стуча каблуками по паркету. Белье в его руках подпрыгивало в такт шагам. А я осталась стоять в пустом коридоре, глядя на дверь отцовского кабинета.

Дерево. Темный дуб, потемневший от времени, с глубокими царапинами и потертостями. Ручка. Латунная, отполированная ладонями до золотого блеска. Медная табличка с гравировкой: «Барон Луувиль. Личный кабинет».

Ничего не изменилось. И всё изменилось навсегда.

Я поднесла руку к груди, туда, где под тканью платья жарко пульсировал кулон. Мамин кулон. Ее последний подарок. Ее тайна.

- Мама, - шепнула я в пустоту. - Что же мне делать?

Кулон полыхнул жаром. Обжег пальцы даже сквозь ткань. Я зажмурилась, прижимая его к груди.

Где-то в глубине особняка хлопнула дверь. Где-то за стеной залаяла собака. Где-то наверху Тео, кажется, снова что-то взорвал.

Обычный день в доме Луувилей.

Который больше никогда не будет прежним.