Свет во тьме

Глава 7. Елена

Я смотрю на Николаса и пытаюсь понять, в какой момент мы перешли черту. Не понимаю, как из абсолютной любви родилась такая сильная ненависть и нездоровое влечение? Когда-то я была готова вырвать собственное сердце и вручить Нику без раздумий, а теперь каждый наш диалог вызывает тошноту. Но самое страшное – его прикосновения рождают внутри отвратительный коктейль из омерзения и постыдного желания.

Господи, я действительно на самом дне.

Даже сейчас, когда его пальцы властно сжимают мое бедро под прикрытием скатерти, я прикусываю внутреннюю сторону щеки и с трудом сдерживаю стон.

– Сиди спокойно, Леля, – произносит он ровно, но в низком тембре сквозит угроза. – Неужели ты хочешь, чтобы весь ресторан стал свидетелем наших маленьких игр?

Я дергаюсь, инстинктивно пытаясь отодвинуться и разорвать контакт, но он наказывает меня резким движением пальца по чувствительной точке. Тело буквально подбрасывает на месте, кислород застревает в легких, а внизу живота нарастает тепло. Сжимаю кисти так сильно, что ногти вспарывают кожу. Кровавые полумесяцы наверняка останутся, но боль отрезвляет и позволяет сохранить лицо.

Меня трясет изнутри от унижения, страха и гнева. И от желания, будь оно проклято. Хочу схватить вилку и с силой вонзить в его руку, но вместо атаки прикусываю нижнюю губу и остаюсь неподвижной.

Николас непредсказуем и способен на все. Я знаю, что он, не моргнув глазом, вытащит меня из-за стола, швырнет на поверхность и жестко возьмет меня прямо здесь, под звон бокалов и приглушенный джаз. Ему будет плевать на зрителей. Наоборот, он уберет ширмы и вынудит их смотреть, а меня – сгорать от стыда, выставив мою покорность напоказ.

В голове шумит. Ярость требует действия, а страх диктует подчинение. Я представляю, как вцепляюсь в его лицо, оставляя глубокие, кровоточащие борозды на щеках. Как бросаю ему в лицо все, что думаю о его жестокости, эгоизме, и как он ломает людей ради забавы. Но под слоем агрессии скрывается горькая, неудобная правда.

Я скучала.

Грудная клетка сжимается не только от ненависти. Где-то глубоко живет тоска по нашей близости. По его вниманию. Даже по искаженной, больной версии любви.

И Ник знает это. Чертов садист читает меня и наслаждается каждой секундой пытки.

Когда его пальцы бесцеремонно вторгаются в меня, горло перехватывает спазм. С губ срывается сдавленный, позорный звук – что-то среднее между всхлипом и стоном. В панике прикусываю щеку изнутри, но поздно. Скатерть, растения и ширмы скрывают нас от чужих глаз, однако слышно, как гости за соседними столиками начинают перешептываться. Николаса это не смущает. Он лишь победно ухмыляется, заметив мой страх.

– Тише, Леля, – его голос звучит пугающе обыденно, диссонируя с тем, что творят его руки. – Не хочу сегодня устраивать шоу.

– Прекрати… пожалуйста.

Лицо и шею заливает краска стыда, но мольба лишь раззадоривает его. Вместо того чтобы остановиться, он усиливает напор и давление. Ник неторопливо дразнит меня, искушая сдаться, а движения почти небрежные, словно между делом. Я же, напротив, едва сдерживаюсь. Когда разрядка уже так близко, тело начинает само подаваться ему навстречу.

Добивая меня окончательно, Картер свободной рукой небрежно подцепляет со стола мобильный. Экран загорается, подсвечивая его равнодушное лицо.

– Кончай, Елена. Надеюсь, мне не придется просить дважды?

Я зажмуриваюсь, пытаюсь сдержать рвущиеся наружу всхлипы. Соски уже затвердели и болезненно трутся о ткань платья, а между ног все пульсирует.

– Чудовище, – цежу я сквозь стиснутые зубы, сжимая край стола. – Как ты можешь так поступать со мной? Как с одной из своих шлюх?

Он громко смеется, запрокидывая голову, но не прекращать доводить меня до грани.

– Ты сама ушла, Елена. Так какого черта от меня теперь хочешь?

Его лицо мгновенно меняется: веселье исчезает, а черты искажаются от ярости.

– Я должен был расстелить перед тобой красную дорожку? – рявкает он. – Твой брат меня подставил, и я мог убить его. Но из уважения к тебе дал шанс вам обоим. Тебе нужно всего лишь быть рядом тридцать дней и слушаться. Тридцать дней, Елена!

К горлу подкатывает горький ком. Он прав, и от осознания собственной беспомощности становится только больнее.

– Я не могла остаться с тобой, Ник. И дело не в том, что я не хотела. Каждый раз, когда ты уходил по ночам, я ждала звонка, от кого-то, кто скажет, что тебя больше нет. А ты не собирался ничего менять, и мы оба все понимали. Это разрывало меня, Ник. Каждый день.

На мгновение лицо Николаса искажает гримаса, словно мои слова ударили его в самое сердце. Но в следующее мгновение уязвимость исчезает, уступая место безразличию.

– Ты сделала свой выбор, – отрезает он. – Решила, что я не заслуживаю тебя. Что ж. Посмотри, где ты теперь.

Картер наклоняется так близко, что я чувствую жар его тела и запах дорогого парфюма. Его присутствие подавляет, лишает воли. Он медленно проводит языком по моей ключице, оставляя обжигающий след, поднимается выше, к мочке уха.

– Ты так сильно сжимаешь меня… Ты ведь уже хочешь кончить, не так ли, Леля?

Детское прозвище в его устах звучит с такой издевательской нежностью, что перехватывает дыхание.

– Уверен, с моим членом внутри было бы куда лучше.

Боже, какой же он дьявол!

Николас прекрасно знает, как грязные слова действовали на меня раньше, заставляя хотеть его еще сильнее. До сих пор работает, и от осознания этого становится тошно.

– Ник, – молю я, с трудом сдерживая предательский стон. – Прошу. Не делай этого.

Но он лишь медленно вытаскивает пальцы, дразняще проводит большим пальцем по своим губам и усмехается, не отрывая от меня потемневшего взгляда.

– Твое тело жаждет моих прикосновений. Так что расслабься и получай удовольствие.

С улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, он тянется к карману пиджака. Я отворачиваюсь, не желая видеть его торжества. Но вдруг что-то гладкое и холодное касается меня там, где только что были его пальцы. Сердце пропускает удар. Не давая мне опомниться, Ник уверенным движением проталкивает внутрь вибрирующую игрушку.

Виброяйцо.

– Зачем? – выдыхаю я, боясь пошевелиться и привлечь еще больше внимания.

Картер неторопливо достает телефон и с довольной ухмылкой разворачивает экран ко мне.

– Помнишь, как тебе нравилось, когда я доводил тебя до грани и не давал кончить?

Мои глаза расширяются от понимания его замысла раньше, чем успеваю что-то сказать.

– Молись, чтобы я поскорее закончил обед.

Я инстинктивно сжимаю бедра, когда вибрация начинает нарастать, проникая глубже с каждой секундой. Мышцы низа живота сокращаются сами по себе, и это уже не просто тепло, а физическая необходимость, от которой поджимаются пальцы ног.

Картер перехватывает мой затуманенный взгляд и ведет подушечкой по экрану, плавно увеличивая интенсивность.

– Ник, хватит, – снова прощу я, в отчаянии вцепившись в его руку. – Не делай этого… Я не… Я не могу здесь.

Но он даже не моргает. Медленно качает головой и отцепляет мои пальцы от своей руки.

– Ты сама виновата, Елена, – чеканит Картер, в голосе нет ни капли сочувствия. – Нужно было следить за языком. А теперь ты будешь расплачиваться за свою дерзость.

Я закусываю щеку изнутри до металлического привкуса крови. Тело не слушается: чем больше пытаюсь сопротивляться, тем острее чувствую игрушку. Это унизительно. Глаза жжет от невыплаканных слез, дыхание сбивается, горло сжимается, и я понимаю, что теряю контроль не только над телом.

Но я знаю: Ник не позволит мне кончить. Не сейчас. Он всегда любил доводить меня до исступления, наслаждаясь моей вынужденной покорностью, но потом отказывать в разрядке. Это его извращенная, жестокая игра, и я, к своему стыду и ужасу, снова оказалась в ней главной фигурой.

– Пожалуйста, Ник… – шепчу я, чувствуя, как горячие, унизительные слезы все-таки текут по щекам. – Это слишком… неправильно.

Он изучает каждую деталь моего страдания, не торопясь, потом наклоняется ближе и тихо говорит мне на ухо:

– Я не спрашиваю, чего ты хочешь или что считаешь правильным. Мне плевать на мораль. Важно только то, что твое тело сейчас плавится, пока упрямо строишь из себя недотрогу. Тебе это нравится. И ты выдержишь все, что я тебе дам. Потому что как бы сильно ни сопротивлялась, в глубине ты все еще любишь меня. Опасного. Жесткого. Того, кто заставляет тебя чувствовать себя живой.

Я хочу возразить, но не могу. Вибрация внутри становится невыносимой.

– Запомни, Елена. Ближайшие тридцать дней ты принадлежишь мне. Полностью. Твое тело, твои мысли, твои оргазмы. Все это – мое.

Николас проводит большим пальцем по моей скуле, стирая соленую дорожку, но жест лишен нежности.

– И только я решаю, когда и как ты будешь кончать.

В горле пересыхает. Я сглатываю и отклоняю голову назад, пытаясь разорвать тактильный контакт.

– Не пытайся меня обмануть. – Ник жестко прижимает палец к моим губам. – И не вздумай трогать себя, когда останешься одна. Узнаю об этом – и наказание тебе не понравится. Ты меня поняла?

– А что будет, если я выполню твое условие?

Он наклоняется ближе, касается губами чувствительной кожи на шее, оставляет короткий поцелуй и тут же ощутимо прикусывает ее.

– Будешь послушной, завтра отвезу тебя к Алистеру.

Я резко поворачиваюсь к нему, на мгновенье забывая о пульсации внизу живота.

– Серьезно? Ты позволишь мне увидеться с братом, если я не избавлюсь от чертовой игрушки без твоего разрешения?

– Именно так, Леля. Но ты должна доказать, что достойна.

Я стискиваю зубы до скрипа. Он использует Алистера как рычаг и получает от этого извращенное удовольствие. Вопрос только в том, чего он добивается на самом деле. Мести за то, что я ушла? Хочет сломать окончательно, поставить галочку? Или есть нечто еще, в чем он сам себе не признается?

– Что происходит у тебя в голове, Картер? – тихо спрашиваю я, вглядываясь в его непроницаемое лицо.

Ник не отвечает. Берет телефон, палец скользит по экрану, и вибрация внутри меня меняется, становится мелкой, частой. Но я упрямо упираюсь пятками в пол, стараясь не ерзать на стуле.

Пусть катится к черту, садист!

Он, конечно, замечает. Уголок рта едва заметно поднимается.

– Ты ведь знаешь, что сломаешься, – произносит Ник почти шепотом, подцепляет пальцем мой подбородок и вынуждает смотреть прямо в глаза. – Ты всегда упрямишься вначале, но в итоге отдаешься мне. Так будет и сейчас.

Я впиваюсь ногтями в ладони до боли, чтобы отвлечься от сводящей с ума пульсации.

Николас возвращается к еде: невозмутимо отрезает кусок мяса, отправляет его в рот и пережевывает с наслаждением. В меня же кусок в горло не лезет. Я едва могу думать. Все внимание, весь ресурс организма уходит на то, чтобы сохранять вертикальное положение и не сползти под стол. Но с каждой секундой контролировать дыхание становится все труднее.

– Елена, ты в порядке? – спрашивает Ник ровным тоном и прибавляет скорость. – Выглядишь немного… напряженной.

Ответить чертовски сложно. Спазм скручивает низ живота, дыхание сбивается на рваный ритм. Но я собираю остатки самообладания, коротко, дергано киваю и тянусь к бокалу с вином, чтобы занять руки.

– Как долго мы еще тут будем? Может, поедем уже?

В ту же секунду игрушка останавливается, и я шумно выдыхаю. Подношу бокал к губам, надеясь, что вино хоть немного успокоит нервы.

Но Николас ждал именно этого. Момента, когда я поверю, что пытка закончилась.

Он смотрит на меня из-под полуприкрытых век и нажимает кнопку на телефоне. Игрушка включается сразу на максимальную мощность. Я вздрагиваю, пальцы рефлекторно разжимаются. Бокал выскальзывает, ударяется о край тарелки и опрокидывается. Темно-бордовая жидкость заливает скатерть, расползаясь уродливым пятном. Холодные брызги летят на мое декольте, впитываются в ткань и остужают разгоряченную кожу.

Несколько голов за соседними столиками поворачиваются в нашу сторону. Я чувствую их взгляды затылком и хочу провалиться сквозь землю. А Картер гортанно смеется, откидываясь на спинку стула.

– Что ж, – произносит он, лениво скользя взглядом по пятну на груди, задерживаясь на том месте, где ткань прилипла к телу, очерчивая сосок. – Теперь нам действительно стоит поторопиться.

К нам уже спешит официант со встревоженным лицом, но Николас останавливает его небрежным, властным жестом. Он достает бумажник и бросает на стол купюры, с лихвой покрывая и ужин, и испорченную скатерть, и молчание персонала.

Я сижу, не в силах пошевелиться, и смотрю на растекшееся вино.

Ненавижу всю эту ситуацию.

Ненавижу Николаса и его самодовольную ухмылку.

И больше всего ненавижу себя за то, что, несмотря на стыд, я все равно возбуждена.

– Идем, Елена, – приказывает Ник поднимаясь.

Я встаю на ватных ногах и следую за ним к лифту. Идти приходится медленно, так как ткань холодит кожу, а вибрация внутри продолжает требовательно пульсировать.

Мерзавец снова добился своего. Одним касанием. Одним словом. И я уже не уверена, что на этот раз мне хватит сил сопротивляться. Что не сгорю в нашем больном влечении.

Смогу ли собрать себя снова, когда он наиграется?

Я не могу не думать об этом, когда мы выходим на улицу, а его большая рука собственнически лежит на моей пояснице.