В годовщину развода. (не)бывшие

Глава 11

Доктор выписывала меня с таким видом, будто отправляла на минное поле.

— Полный покой, — повторила она в третий раз, глядя на меня поверх очков. — Никаких лестниц, нагрузок, стресса. Лежать, есть и спать. В идеале круглосуточный присмотр. Если почувствуете хоть малейший дискомфорт, сразу звоните мне или в скорую.

Я кивала, подписывала бумаги, собирала вещи в пакет. Вадим стоял рядом, держа мою куртку. Он молчал, но я видела, как сжимаются его челюсти, явно собирался что-то сказать.

Мы вышли из больницы и сели в его машину. Он завел двигатель, но не тронулся с места.

— Яся, мне нужно тебе кое-что предложить.

— Если это про деньги, то не надо. Я справлюсь.

— Не про деньги, — он повернулся ко мне. — Переезжай ко мне, к нам… обратно.

— Ты с ума сошел?

— Послушай меня. В доме полно места, Людмила Сергеевна поживет в гостевой комнате, мои родители рядом, они тоже помогут. Можем нанять медсестру, если нужно. У тебя будет все, что требуется для нормального вынашивания ребенка.

— Вадим, я не могу…

— Можешь. Врач сказала круглосуточный присмотр. В квартире ты будешь одна большую часть времени, Людмила приходит только днем. А если что-то случится ночью? Будешь звонить в скорую и ждать?

Я отвернулась к окну, сжала руки на коленях. Он был прав. Всегда прав, когда дело касалось логики и безопасности.

— Ладно, это логично и правильно… Но, совсем не значит, что мы возвращаемся друг к другу, — сказала тихо. — Я переезжаю только ради ребенка. Временно.

— Только ради ребенка, — повторил он.

— У меня будет отдельная комната, и ты не будешь лезть с расспросами и попытками все наладить.

— Обещаю.

— Хорошо. Но как только рожу, я уеду обратно.

Дом встретил меня знакомым запахом яблочного пирога. Родители Вадима, Ольга Петровна и Виктор Сергеевич, стояли в прихожей, улыбаясь приветливо, но осторожно. Они знали о нашем разрыве, как знали и обо всем, что случилось с Дашей.

— Ясенька, милая, мы так рады тебя видеть, — Ольга Петровна обняла меня бережно, будто я была фарфоровой куклой.

— Спасибо.

Людмила Сергеевна вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Ясминочка! Ну наконец-то. Я так за вас переживала.

— Вы сами как?

— После антибиотиков и капельниц, как огурчик!

Я дала понять, что размещусь в гостевой, а не в нашей спальне. Разобрала вещи, легла на кровать и уставилась в потолок. Снова в этом доме. Там, где застала Вадима с Дашей, где рухнула моя жизнь.

Первые дни прошли в странном подвешенном состоянии. Я лежала, читала, смотрела фильмы.

Вадим держал дистанцию, как и обещал. Приходил утром, спрашивал, как я себя чувствую, нужно ли что-то. Вечером заглядывал снова, перед сном, но не лез с разговорами, не пытался сблизиться. Просто был рядом, если нужно.

Мы проводили дни с Соней, она рисовала, я рассказывала ей сказки, мы смотрели мультики. Дочка притихла, стала серьезнее, чем раньше. Психолог говорил, что это нормальная реакция на травму, что пройдет со временем, но мне было больно видеть ее такой.

Вечером, когда Соня уснула у меня на кровати, обнимая своего вездесущего зайца, Вадим зашел проведать нас. Остановился на пороге, посмотрел на спящую дочь.

— Она счастлива, что мы вместе.

— Я объяснила ей, что это временно.

— Знаю. Но ей все равно хорошо видеть маму и папу под одной крышей.

Я промолчала. Мне нечего было ответить.

Недели текли медленно, размеренно. Я привыкла к распорядку — лежать, есть, немного гулять по саду с Людмилой Сергеевной и Соней, возвращаться в комнату. Токсикоз окончательно отступил, анализы показывали улучшение. Малышка росла, шевелилась все активнее.

Марина приезжала дважды в неделю с отчетами из студии. Мы обсуждали заказы, я давала рекомендации, утверждала эскизы, но большую часть работы она брала на себя.

— Не волнуйся, — говорила она. — Все под контролем. Ты просто отдыхай и готовься стать мамой во второй раз.

Вадим тоже помогал координировать дела, иногда я просила его созвониться с поставщиками или привезти образцы для оформления. Он делал все, о чем я просила, не задавая лишних вопросов.

Мы проводили время втроем — я, Соня и Вадим. Смотрели мультики, играли в настольные игры, читали книжки, как обычная семья.

Восьмой месяц прошел спокойно. Я набрала вес, живот округлился, малышка пиналась с завидной регулярностью. Врач на плановом осмотре сказала, что все идет отлично, ребенок развивается нормально, угрозы нет.

Девятый месяц наступил незаметно. Я уже устала от беременности, от тяжести, что не могла нормально спать, но до родов оставалось совсем чуть-чуть и начавшимся схваткам обрадовалась как дорогим гостям, честное слово!

Нащупав телефон на тумбочке, набрала Вадима. Он ответил на втором гудке.

— Яся? Что случилось?

— Схватки, нужно в роддом. Сейчас.

Он ворвался в комнату через минуту, включил свет. Я лежала, обхватив живот руками, пытаясь дышать ровно.

— Скорую вызвал, — сказал он, подходя к кровати. — Сейчас приедут.

— Не успеем, — выдохнула я, когда схватка отпустила. — Слишком часто. Между ними минуты три. Вези сам.

— Яся, это опасно…

— Вези! Роддом в двадцати минутах, скорая будет ехать дольше!

Он не стал спорить. Помог мне встать, накинул на плечи одеяло, подхватил под руку и повел к выходу. Людмила Сергеевна выбежала из своей комнаты, испуганная.

— Что случилось?

— Роды начались. Везу в больницу, — бросил Вадим, не останавливаясь.

Он усадил меня в машину, пристегнул ремень. Сел за руль, завел двигатель и рванул с места. Я сжимала подлокотник, считая интервалы между схватками.

— Быстрее, — простонала я.

— Держись. Уже почти.

Он летел по ночным улицам, пролетая на желтый свет, обгоняя редкие машины. Я дышала и пыталась не паниковать.

Зеленый свет на перекрестке. Вадим притормозил, проверяя, нет ли машин, потом нажал на газ.

И тут справа вылетел джип. На красный. На полной скорости.

Я увидела фары, услышала крик Вадима, почувствовала удар — такой сильный, что мир перевернулся. Машину развернуло, меня швырнуло в сторону, ремень впился в плечо и живот. Грохот, скрежет металла, запах бензина и горелой резины.

Потом тишина.

Голова раскалывалась, будто кто-то методично вбивал гвозди в виски. Во рту металлический привкус крови бил по рецепторам вызывая моментальное чувство ужаса. Попыталась пошевелить рукой и острая боль прошила от плеча до кончиков пальцев. Нога онемела, но самое страшное — живот. Тишина там, где еще час назад… или сколько прошло времени, толкалась моя малышка.

— Малышка, — прошептала я, осторожно положив здоровую руку на округлость.

Пальцы дрожали на натянутой ткани платья. Сейчас я молила всех богов разом, в которых верила и нет, лишь бы почувствовать хоть какое-то движение внутри.

— Яся!

Вадим возник в проеме разбитой двери. Кровь текла по его лбу, заливала глаз, но он не обращал внимания. Руки у него тряслись, когда он расстегивал мой ремень безопасности — тот самый, который, наверное, спас нам жизнь.

— Скорая едет. Держись. Все будет хорошо, я не буду тебя дальше трогать, просто потерпи, пожалуйста.

Он говорил это больше себе, чем мне.

— Ребенок, — я вцепилась в его руку с силой, которой не ожидала от себя. — Спаси ребенка.

— Вас двоих, обязательно.

Вокруг собирались люди — размытые лица, обрывки фраз. Женский голос говорил, что нельзя двигаться, мужской кричал в телефон адрес. А я считала секунды, пытаясь уловить хоть намек на движение внутри. Вдали завыла сирена — звук показался самым прекрасным в моей жизни.

Только бы не потерять сознание. Я должна держаться. Должна быть в сознании, чтобы сказать им про срок, про группу крови, про то, что у меня аллергия на пенициллин.

Больница встретила ослепительно белым светом. Потолок проплывал над головой, пока каталку везли по коридору. Лица врачей в масках склонялись, исчезали, появлялись новые. Кто-то говорил мне дышать глубже, кто-то держал маску с кислородом. Я пыталась сопротивляться наркозу — нужно было спросить, слышат ли сердцебиение, нужно было убедиться… Но голос не слушался, только хрип.

— Яся, все хорошо, — женщина-врач наклонилась так близко, что я различила карие глаза над маской. В них было что-то материнское, понимающее. — Мы делаем экстренное кесарево. Ты ничего не почувствуешь. Твоя девочка будет в порядке.

Девочка. Они знают, что это девочка. Значит, проверили. Значит, она еще…

Наркоз накрыл меня раньше, чем я успела додумать эту мысль.

Возвращение было медленным, тягучим. Сначала появилась боль — тупая, разлитая по всему телу. Потом звуки: писк аппаратуры, чьи-то шаги, приглушенные голоса за дверью. Я застонала, попробовала открыть глаза. Свет резанул, заставив зажмуриться.

— Не двигайтесь, — медсестра материализовалась рядом, ловкими движениями поправляя капельницу. — У вас перелом лучевой кости и трещина в малоберцовой, множественные ушибы. Швы свежие. Покой вам сейчас жизненно необходим.

— Ребенок, — я не узнала собственный голос — хриплый, чужой. — Где мой ребенок?

Медсестра улыбнулась, и эта улыбка стоила всех слов на свете.

— С ней все замечательно. Девочка. Три килограмма двести граммов. Апгар восемь-девять. Дышит самостоятельно, сердцебиение как у космонавта.

Слезы хлынули сами — горячие, соленые, счастливые. Я даже не пыталась их сдержать. Моя малышка жива. Моя дочь. Три двести — отличный вес!

— Могу я ее увидеть?

— Как только вам станет лучше. Она сейчас в детской реанимации для наблюдения, стандартная процедура после такого. Но, поверьте, с ней действительно все хорошо. Крепкая девочка, боец.

Дверь палаты открылась, впуская Вадима. Он выглядел ужасно: голова в бинтах, рука подвешена на перевязи, но держался прямо. Прошел к стулу у кровати, опустился осторожно, будто боялся потревожить мой покой.

— Привет, — сказал тихо.

— Привет. Ты как?

— Пара царапин, сотрясение легкое. Мне повезло больше. Там пьяный вусмерть водила был, полиция разбирается…

Он смотрел на меня так странно, с облегчением пополам с чем-то еще… Виной? Нежностью? Я не могла разобрать.

— Хорошо, — выдохнула я. — Возможно, мне не стоило так истерить и дождались бы скорой…

— Мы все живы. Это единственное, что имеет значение, Ясь. Там подняли камеры, я тронулся по правилам, он вломился в нас на полном ходу. Это могла быть не наша машина, а та же скорая. Так что…

Он взял мою здоровую руку, переплел пальцы. Я закрыла глаза, позволяя себе на секунду просто быть слабой. Мы все живы, несмотря ни на что.

— Как назовешь? — спросил Вадим после долгой паузы.

Мы, подумала я. Он сказал «назовешь», не «назовем». Даже сейчас он помнил о выстроенных мной границах.

— Варвара. Варя. В честь моей бабушки…

Бабушка умерла, когда мне было двенадцать, но я помнила ее руки — сильные, натруженные, способные и утешить, и защитить. Помнила, как она говорила: «Женщина должна быть как вода — мягкой, но способной точить камень».

Вадим кивнул, и впервые за весь этот кошмарный день на его лице появилась настоящая улыбка.

— Варюша. Красивое имя. Сильное.

— Она и есть сильная. Выжила в такой аварии.

— Вадим…

— Отдыхай, Ясь. Варюше нужна здоровая мама, как и всем нам.