В разводе. Единственная, кого люблю (СИ)

ГЛАВА 10

— Аня! Аня, проснись! Быстро! Ты не поверишь, что происходит!

Я открыла глаза. Агата стояла перед телевизором. Лицо белое, пульт в руке, она прибавила громкость.

Экран. Новости. Красная строка бежит внизу и заголовок крупными буквами.

«ТРАГИЧЕСКАЯ ПОТЕРЯ СЕМЬИ СЕВЕРОВЫХ»

И моя фотография на весь экран. С благотворительного вечера. Бежевое платье, жемчужное колье… Правильная улыбка.

«Анна Северова, супруга известного бизнесмена Дмитрия Северова, погибла в автомобильной аварии на федеральной трассе...»

Кадры. Спасатели на склоне, обрыв. Сплющенная, обгоревшая машина на дне. Чёрный дым. И крупным планом — моя сумочка. Блестящая, с золотой застёжкой, которую я потеряла на обочине.

У меня перехватило дыхание, Агата крепко сжала мою руку.

— Дыши, — сказала она. — Дыши, Аня. Смотри!

Следующий кадр — Дмитрий...

На склоне, стоит и смотрит вниз. Лицо, которого я не видела никогда — не каменное, не контролируемое. Разрушенное. Как здание после бомбёжки, в котором ещё горит свет, но стен уже нет.

К нему подбегает журналист с микрофоном. Охранник грубо останавливает. Рядом появляется свекровь. Чёрное пальто, тёмные очки, лицо из мрамора. Охранник уводит их обоих.

«Без комментариев.»

Телевизор продолжал говорить. Следствие. Попутчик. Заснул за рулём. Машина сорвалась с обрыва и сгорела. Рядом с обломками найдены документы Анны Северовой. Тела не подлежат опознанию, поэтому проводится экспертиза ДНК.

Я сидела на диване, завёрнутая в клетчатый плед, с кружкой остывшего чая, живая, целая, с бьющимся сердцем. И смотрела, как по всем каналам сообщают о моей гибели.

— Попутчик подобрал мою сумку, — сказала я медленно, складывая картину по кусочкам. — Она слетела на обочину, когда ты приехала. Блестящая, дорогая. Он, наверное, решил, что это находка. Положил к себе в машину. А потом заснул за рулём...

Агата молчала, смотрела на меня, ждала.

— Это знак, — сказала я.

— Аня...

— Это знак, Агата. Судьба. Случайность, которая случайностью не бывает. Анна Северова погибла, пусть она останется мёртвой!

Я посмотрела на экран. На свою фотографию в углу, с чёрной рамкой, которую уже успели добавить.

— Мою настоящую жизнь у меня отобрали давно. Светские рауты не для меня, я пять лет жила в чужом теле, была красивой куклой с несчастной душой. И эта кукла только что сгорела. Вместе с сумочкой, документами и фотографией правильной жены.

Я повернулась к Агате.

— Пусть она сгорит, а я начну новую жизнь…

Агата молчала. Секунду, две, три. Потом кивнула.

— Он тебя не отпустит, — сказала она не спрашивая, а констатируя. — Ты это знаешь. Развод с Северовым — это война. С его адвокатами, его деньгами, его матерью. Он будет тянуть, угрожать, давить. Ты будешь ходить по судам годами и каждый раз видеть его лицо.

— Я знаю.

— И только смерть тебя от него освободит.

— Я знаю.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на озеро, которое теперь было золотым от утреннего солнца.

— Хорошо, — сказала она тихо, решительно. Голосом, который я знала с детства. Голосом, после которого вещи начинали происходить. — Я помогу, сохраню тайну, займусь документами. Сделаем тебе новое имя. Может, изменим внешность. Я знаю людей.

Она повернулась ко мне.

— Пока тебе нужно побыть здесь — отдохнуть, попытаться дышать. А мне нужно ехать. На похороны… И сыграть убедительно. Дать интервью, что это правда ты, порыдать перед камерами, и… расцарапать этому ублюдку лицо от твоего имени.

Она улыбнулась. Агата всегда улыбалась, когда шла на войну.

— Агата... Спасибо за всё. Что ты есть, что ты всегда на моей стороне… Спасибо, сестрёнка.

— Я на твоей стороне не потому что ты просишь, а потому что ты моя сестра. А за сестру я порву любого, даже если у него фамилия Северов и нефтяная компания.

Она крепко меня обняла. Как тогда, когда лестница упала, и я стояла на крыше сарая, и она сказала: прыгай, я поймаю.

Я прыгнула. И она поймала. Снова.

***

Агата уехала, я осталась одна. В домике на озере, с клетчатым пледом, с тишиной, которая впервые за пять лет была не враждебной. Не той тишиной, которая означала «он недоволен», а той, что означала «ты в безопасности».

Три дня я почти не двигалась. Спала, пила чай, сидела у окна и смотрела на воду. Озеро менялось каждый час — серое, голубое, зелёное, золотое на закате. Чёрное ночью. Как живое существо, которое дышит рядом и не требует ничего взамен.

Я думала о нём. Конечно, думала. Как можно не думать о человеке, которого любила пять лет? Который был моим воздухом, моей болезнью, моей клеткой и моим единственным окном в этой клетке?

Я думала о том, что он сейчас чувствует. Верит ли, что я погибла. Плачет ли. Может ли Дмитрий Северов плакать?

И тут же ненавидела себя за то, что думаю о его слезах, потому что он не думал о моих, когда выкидывал меня на обочину.

Всё было бы идеально.

Новая жизнь, новое имя, новый шанс.

Если бы на третий день меня не начало сильно тошнить…

Сначала я списала на стресс. Потом на отравление. Потом на то, что ела одни крекеры трое суток.

Но тошнота не проходила. Каждое утро. Каждое утро одинаково. И что-то внутри, что-то, что я не хотела признавать, уже знало ответ.

Я доехала до ближайшей аптеки в соседнем посёлке, купила тест. Вернулась в домик и закрылась в ванной.

И… Две полоски.

Я сидела на полу ванной, смотрела на маленький белый предмет, который только что перевернул мой мир во второй раз за неделю.

Две полоски. Чёткие. Яркие. Бесспорные.

Пять лет пустоты, врачей, анализов, слёз. Пять лет, пока свекровь называла меня пустыней за моей спиной. Пять лет, пока Дмитрий молча ждал наследника, а я молча ненавидела своё тело за то, что оно не может дать ему то единственное, что он хотел.

И вот сейчас, когда я сбежала, когда меня считают мёртвой, когда я наконец свободна.

Две полоски...

Я засмеялась. Тихо. Потом громче. Потом заплакала. Потом снова засмеялась. Потому что жизнь, оказывается, обладает чувством юмора, от которого хочется одновременно обнять весь мир и разбить зеркало.

Ребёнок. Его ребёнок. Мой ребёнок. Наш.

Наследник, которого он ждал пять лет, которого искал в другой женщине. Ради которого меня предал…

А он рос во мне всё это время. С того самого вечера, когда мы были вместе в последний раз, когда он прикасался ко мне в темноте, и его руки говорили за него, потому что губы не умели.

Ирония. Жестокая, прекрасная, невозможная ирония.

Я прижала ладонь к животу.

— Ну, здравствуй, — прошептала я. — Ты выбрал худшее время на свете. Или лучшее. Я пока не разобралась…

Две полоски на тесте. И целая жизнь, которую нужно теперь не просто начать заново, а начать ради кого-то.

Анна Северова погибла.

Но внутри меня начиналась новая. Буквально и вопреки всему.