В разводе. Единственная, кого люблю (СИ)

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

Всё происходило как в тумане. Как в том страшном сне, из которого пытаешься выбраться, дёргаешь себя за кожу, кричишь, просыпайся, просыпайся — но ты уже не спишь. Ты внутри и выхода нет.

Меня повезли туда.

Полицейский внедорожник, мокрая дорога, мигалка, которая красила деревья синим и красным, как будто мир решил стать декорацией к собственному кошмару.

Я сидел на заднем сиденье и смотрел в одну точку. Не на дорогу, не в окно, а на свои руки. На пальцы, которые ещё несколько часов назад застёгивали ей колье на шее. Которые сжимали её бёдра, которые набирали её номер сто раз подряд, и каждый раз в ответ — тишина.

Те же руки, которые указали ей на дверь.

Мы остановились, я вышел.

Обрыв. Высота приличная. Склон уходил вниз почти вертикально, и внизу, в балке, лежало то, что когда-то было автомобилем…

Куски металла, горящая трава, чёрные пятна на камнях. Запах гари и бензина поднимался снизу, и от него перехватывало дыхание. Не от запаха. От понимания.

Я дёрнулся вперёд.

— Стойте! — спасатель схватил меня за плечо. — Склон слишком крутой! Туда нельзя!

— Я должен.

— Дмитрий Сергеевич, там работают наши люди, со снаряжением. Это опасно для жизни.

Для жизни. Какой жизни? О какой жизни он говорит, когда внизу, в этом месиве из железа и огня, может быть она.

Меня удержали. Физически. Двое. Я, который одним словом останавливал конвои и замораживал миллиардные сделки, не мог вырваться из рук двух мужиков в оранжевых жилетах.

Потому что силы ушли. Все. Разом. Как вода из пробитого бака.

Спасатель поднялся из ущелья по верёвке, в руках — блестящая сумочка. Знакомая. Маленькая, с золотой застёжкой. Я подарил её ей совсем недавно…

— Там два тела, — сказал он. Голос ровный, профессиональный. Человек, который видел это не в первый раз. — Зажаты металлом, сгоревшие, опознание невозможно на месте. Вот что мы нашли рядом с обломками.

Он протянул мне сумочку.

Я взял.

Открыл.

Внутри — её помада. Тот самый оттенок, который делал лицо холоднее. Пудреница. Карточка клиники, куда мы ездили на ЭКО, и телефон.

Я достал его. Экран — в огромной трещине, как паутина. Но работал.

Я нажал кнопку.

Экран загорелся.

И я увидел фотографию…

Она и я. Она обнимает меня. Нежно. Так нежно, что у меня перехватило горло. А на моих губах — улыбка. Редкая, секундная. Которую я позволял себе только в самые тихие моменты рядом с ней. Когда думал, что никто не видит.

Она видела, она сфотографировала, она поставила себе на заставку, она носила мою улыбку с собой. Каждый день. Каждый раз, когда доставала телефон.

Она смотрела на мою улыбку и, наверное, верила, что этот мужчина, который улыбается так, как будто наконец перестал быть Северовым, существует. Что он настоящий. Что однажды он останется таким навсегда.

У меня подкосились ноги.

Потемнело. Сначала по краям, потом целиком. Земля поехала куда-то вбок, и последнее, что я помню, прежде чем мир погас — её лицо на экране. Улыбающееся, живое. Рядом с моим…

***

Я очнулся.

Белый потолок, белые стены, капельница в руке. Мониторы. Тихое пиканье, от которого хотелось сорвать все провода и разбить всё вокруг.

Частная клиника и палата для тех, кому не положено болеть на людях.

Это был первый раз в моей жизни, когда я оказался в больнице. Первый. За тридцать пять лет. Даже после того выстрела я отказался от госпитализации. Перевязали в машине, и я поехал на следующую встречу. Железное здоровье, железная воля. Железный Северов, которому не положено ломаться.

Но я сломался…

Не от пули, не от болезни, не от врага. А от фотографии на треснувшем экране. От улыбки, которую я позволял себе так редко, что она стала для неё сокровищем.

Я умел контролировать всё — пульс, давление, вес, сон, эмоции, людей, деньги, время. Я контролировал империю, но не смог уберечь единственного человека, который делал меня живым.

Телефон на тумбочке вибрировал — Марьяна. Её имя на экране. Снова. И снова. Я не отвечал. Мне нечего было ей сказать, мне нечего было сказать никому.

Дверь открылась.

Мать.

Она вошла тихо, без своей обычной энергии, без фасада. Впервые я видел её такой: лицо серое, без помады, волосы собраны наспех. Она села на стул рядом с кроватью, взяла мою руку. Молчала.

И я понял, что это конец…

Потому что моя мать молчит только тогда, когда слова, которые она должна произнести, тяжелее всего, что она произносила раньше.

— Сынок. — Голос тихий, почти ласковый. Тот голос, который я слышал в детстве, когда падал и разбивал колено, и она на три секунды переставала быть Элеонорой Аркадьевной и становилась просто мамой. — Мне очень жаль. Прости… Прости за то, что я сейчас скажу. Но когда-нибудь придётся. И лучше сейчас, чем потом...

Она сжала мою руку.

— Ты сильный, ты всегда умеешь держаться. Но то, что я скажу... Ты должен быть готов.

— Говори.

— Анна... действительно погибла. Её подобрал попутчик. А потом... авария. Машина сорвалась с обрыва и горела. Следствие подтвердило — сделали ДНК.

ДНК. Три буквы. Три буквы, которые поставили точку.

Я молчал. Смотрел в потолок. Белый, чистый, стерильный потолок, на котором не было ни единого пятна. И думал: вот так выглядит пустота. Не чёрная, а белая, клиническая. С запахом антисептика и тихим пиканьем монитора.

— Ты ошиблась, мама, — сказал я.

— В чём?

— Я не сильный. Больше нет. Всё, на чём держалась моя сила, моя воля и моя броня, разбито… Навсегда.

Она молчала.

— Я любил её больше жизни, — сказал я. И впервые это было вслух. Впервые за тридцать пять лет я произнёс слово «любил» не в контексте сделки, не в контексте стратегии, не в контексте фамилии. Просто, как факт, как приговор. — А значит, без неё нет смысла жить…

Мать убрала руку. Встала, вышла, не сказала ни слова. Потому что на это у неё не было слов.

***

Меня выписали через три дня, и я вернулся домой.

Особняк встретил меня тишиной. Тишиной, которая раньше казалась мне порядком, а теперь стала приговором. Раньше эта тишина означала: всё под контролем. Теперь она означала: её нет.

Я поднялся в спальню и остановился на пороге…

Всё было на месте, всё было так, как она оставила. Как будто вышла на минуту и сейчас вернётся.

На кресле — бежевое платье. То самое, с юбилея. Она бросила его, когда готовилась к благотворительному вечеру. Не повесила в гардероб. Просто кинула на спинку кресла, и оно лежало там, сохранив форму её тела. Вмятина на ткани, где были её плечи, складка на талии.

Я подошёл, тронул. Ткань была холодной, но мне показалось, что от неё пахнет ею. Этим запахом, который я узнал бы среди тысячи. Тонкий. Чистый. Как первый снег на воде…

На туалетном столике стоял флакон духов. Открытый. Она торопилась и забыла закрыть. Капля на горлышке уже высохла, но запах ещё жил. Я наклонился и вдохнул…И мне пришлось схватиться за край стола, потому что мир снова поехал.

Её щётка для волос. С несколькими волосками. Её крем, её книга на тумбочке, с закладкой на сто тридцать второй странице. Она никогда не дочитает…

Фортепиано внизу, в гостиной. Закрытая крышка. Клавиши, которых больше никто не коснётся так, как касалась она. Пальцы, которые говорили то, что губы молчали… Теперь молчит всё.

Я стоял посреди спальни и смотрел на дверь. И ждал.

Сейчас она войдёт. После душа. Как всегда. В это время. Волосы мокрые, завёрнуты в полотенце. Халат. Босые ноги по паркету. Она сядет на край кровати, посмотрит на меня и спросит: «Как прошёл твой день?»

А я отвечу. Не сухо, не одним словом. Я расскажу ей всё. Про утреннюю встречу, которая пошла не так. Про человека, который разозлил меня, и про другого, который удивил. Про то, что я думал о ней в машине по дороге домой. Что хотел позвонить, но не позвонил, что хотел сказать «скучаю», но не сказал. Про все невысказанные слова, которые копились годами и теперь некому отдать.

Я расскажу ей всё.

Но дверь не открывалась…

Я опустился на пол. Прислонился спиной к кровати. Сидел и смотрел на эту дверь.

Минуту. Пять. Десять.

Она не пришла…

И не придет больше никогда.

***

Похороны.

Самый тяжёлый день. Нет. Тяжёлых дней больше не существует. Есть только один непрерывный день, который начался на той обочине и не закончится никогда.

Закрытый гроб, белые цветы, фотография на подставке. Не в чёрной рамке, а в серебряной. Потому что чёрное — это траур, а серебряное — это она. Холодное и красивое…

На фотографии она улыбалась. Улыбкой, которую надевала для людей. Правильной. Светской. Безупречной. Мне хотелось заменить её на другую — на ту, которую я видел только в темноте, когда она думала, что я уснул, и позволяла себе быть настоящей.

Но той фотографии не существовало, потому что я никогда не снимал её настоящую. Не додумался.

Люди приходили, говорили слова. Я не слышал. Стоял в чёрном костюме и смотрел на гроб, и всё внутри меня кричало: это неправильно! Это ошибка! Она не может там быть! Она только что играла на пианино, только что смотрела на меня через зал, только что сказала «чудовище»...

Гроб опустили. Земля. Глухие удары комьев о крышку. Каждый удар — как по рёбрам, как по тому месту, где она когда-то лежала, прижавшись, и я слушал её дыхание…

Земля закрыла всё.

И тогда подошла мать.

— Дмитрий, — она встала рядом. Чёрное пальто, чёрные очки, лицо как из камня. — Марьяна постоянно звонит, спрашивает о тебе, волнуется. Ты давно не заезжаешь к ней и к сыну…

Я молчал. Смотрел на свежую землю.

— Я всё понимаю, — продолжала она. — Но нужно двигаться дальше, жить настоящим. В конце концов, есть и её вина в том, что произошло… Она сделала то, чего не должна была. Не должна была уходить, не должна была садиться к чужому человеку в машину. Она должна была молчать и мириться с любым твоим словом. Такие правила.

Она помолчала.

— Ты должен подумать о Марьяне, о своём наследнике. Вы должны стать семьёй, ты женишься на ней.

Её слова долетали до меня как из пещеры. Глухие. Далёкие. Лишённые смысла, как звуки языка, который я когда-то знал, но забыл.

Я развернулся и ушёл. Не дослушав, не ответив, не посмотрев на неё. Просто ушёл.

По мокрой аллее, мимо людей в чёрном, мимо машин, мимо всего, что когда-то составляло мою жизнь и больше не значило ничего.

Сел в машину, повернул ключ, вдавил газ.

Стрелка спидометра поползла вправо — как тогда, в ту ночь, по той же дороге, по тем же километрам.

Дорога превращалась в размытую полосу. Фонари, деревья, знаки — всё сливалось в одну серую ленту. Я смотрел вперёд и не видел ничего, потому что всё, что стоило видеть, уже закопали.

Всё потеряло смысл.

Империя. Фамилия. Деньги. Контракты. Наследник. Мать. Марьяна. Всё это было словами на бумаге, которая сгорела вместе с машиной на дне того обрыва…

Я разогнался ещё сильнее и понял, что мне всё равно, чем это закончится.

А потом мир резко перевернулся.

Удар, скрежет, стекло. И… темнота.